Корабль. Консархия - Томислав Османли
А после того, как его отец — тихий и замкнутый человек, многолетний вдовец и коллекционер доконсархийских почтовых марок, банкнот, фотографий и открыток с уже несуществующими видами кардинально изменившегося города — покинул этот свет, унеся с собой свой богатый и все более затихавший мир и свое совсем другое время, в первые зрелые годы Слободана Савина воспоминания об услышанных, лишь слегка затронувших его переживаниях возвращались к нему и настигали его, отчасти из отцовской коллекции фотографий, но все же в основном из собственных воспоминаний детства и ранней юности. Он был рад этому, потому что таким образом он сохранял, по крайней мере, пока он сам был жив, прежний, уже безвозвратно исчезнувший мир, время, которое теперь почти никто не помнил. В отличие от тупого большинства, существовавшего в абсолюте настоящего времени, он хранил яркие воспоминания. В его личной грамматике имело место и активно действовало как прошедшее, так и давно прошедшее время. Этот мир прошлых времен существовал в нем, в красочных коллекциях открыток отца, а еще и в его многочисленных набросках, рисунках карандашом, гуашью, тушью и в небольших стрипах комиксов, в которых Слободан Савин с удовольствием оживлял части того давнего, едва испытанного им самим времени.
При этом он не знал, удастся ли ему передать эти едва упорядоченные груды разных сохранившихся воспоминаний об исчезнувшем облике и образе жизни, когда-то существовавшим в окружающем его пространстве, своему собственному сыну, оставшемуся после развода жить с ним. Он пытался ему рассказать, показать, донести до него и объяснить очень многое из прошлого, но после многочисленных попыток, может быть дилетантских, разочаровался, потому что все его усилия оказались напрасными; Юго, которому было около семнадцати лет, отказывался не только брать что-либо от него, но и делиться с отцом чем-нибудь своим. Его тогда интересовало только, как заставить «старика» купить ему новый рюкзак, толстовку из управляемого материала, антигравитационные ботинки, левитационную доску последнего поколения и, главное, вовремя получать карманные деньги в мелких акциях.
Слободан Савин много раз пытался проникнуть под эту оболочку утилитарного отношения к себе, когда шуткой, а чаще разговорами, которые всегда натыкались на ответное молчание и безразличный взгляд сына, глаза которого оставались такими же, даже когда Юго рассматривал только что законченные трехмерные комиксы, которые Слободан Савин публиковал в консархийских массмедиа, готовые к передаче электронным заказчикам или частным агентствам рыночной коммуникации. Слободан Савин, однако, считал, что холодное отношение Юго к нему было не выражением голого корыстолюбия, а скорее результатом бунта, зародившегося в сыне после крушения брака его родителей.
Благодаря своему сыну и рассказам о детях коллег, знакомых и бывших друзей, Слободан Савин понял, что в настоящее время людьми утрачена способность выслушивать и уважать мир других, особенно пожилых; потому что теперь все жили, исповедуя абсолютный прагматизм, уже и провозглашенный официально, в абсолютном настоящем, в абсолютно меркантильный промежуток времени, а это, — заключил Слободан Савин, — есть лишь другое название абсолютного эгоизма и абсолютного одиночества, глубоко въевшегося в поры этого времени, потерявшего ощущение другого, наверное, именно поэтому оставшегося и без собственного вкуса и без аутентичных запахов…
Его собственные воспоминания были скуднее, чем отцовские, но они казались ему более сильными и впечатляющими. То же чувство радости и, что намного важнее, чувство пробудившихся эмоций оживало в них каждый раз, когда он входил в едва различимые пределы детства и юности, каждый раз, когда он приходил на берег реки и смотрел на ее воды, когда оказывался в тех местах на набережной, где он впервые обменивался взглядами с маленькими красавицами, в которых он так легко влюблялся, чьи портреты еще мальчиком он рисовал дома по памяти, а потом дарил им на школьном дворе, во время прогулок над рекой, или посылая по электронной почте, получая взамен сначала блеск в девичьих глазах, а потом их нежные поцелуи и наконец страстные объятья и полное обладание…
Тогда, когда эти места еще существовали, Слободан Савин из-за них ходил гулять по берегу вдали от города и незаметно искал тайные места своей первой и последующих любвей, внизу, на самом берегу реки, на лугах, где потом он занимался любовью среди дикотравья, густо усеянного мелкими цветками ромашки. Его и его юных возлюбленных пьянили неповторимая сладость и аромат ромашки, дикой лаванды, мелиссы, стальника и свежий запах дикорастущих трав, которые они впивали раздутыми ноздрями. Аромат пронизывал их тела, волосы, его и ее первые любовные переживания, когда они обменивались сперва робкими, а потом все более страстными объятиями и ласками, от которых рассыпались прозрачные шарики одуванчиков и разлетались, подгоняемые порывами ветра, чтобы разнести их сладкие восторги и волнения по всем травам окрестностей, уже хорошо знакомым с ним и с другими юными влюбленными…
Теперь, когда он остался один, с распавшимся браком за спиной и горечью от предательства со стороны своей, как ему когда-то казалось, наконец-то найденной огромной любви, которая будет длиться, пока он жив, Слободану Савину уже не хотелось гулять по этому когда-то дикому и зеленому пространству, где за это время выросли целые стены тянущихся вдоль берега строений, изменивших пейзаж его юных лет до неузнаваемости. Чужеродные, массивные здания в самых неожиданных стилях, преувеличенно украшенные слишком тяжелыми колоннами и орнаментами, жалкие мостики, протянувшиеся через невеликую речку, утыканные плохо вылепленными скульптурами, от которых его тошнило. А по самому руслу реки, ставшей какой-то густой и неповоротливой, теперь якобы плавали объекты, которым придали внешность галер и в которых располагались марихуанные кафе и бары, где подавали алкогольные и психотропные вещества почти исключительно фирмы «Колегнар». Эти новые строения в виде старинных парусных кораблей, как будто только что вставших на якорь у берега, но на самом деле, что прекрасно видно любому, стоящие на тяжелых сваях, вбитых в дно и обнажившихся из-за падения уровня воды в высыхающем русле Вардаксиоса. Предполагалось, что потребители препаратов фирмы «Колегнар» будут думать, что смогут уплыть на них в неведомые дали.
— Словно тростевые марионетки из какого-то безумного театра под открытым небом…, — подумал бы Слободан Савин, который никак не мог избавиться от этой театральной метафоры, когда речь шла о псевдобарочной веренице зданий и всевозможных объектов, наставленных вдоль берегов консархии. Эта бутафория, это насилие над окружающей средой, которое его коллега, некогда выдающийся, а ныне уже ушедший на пенсию сценограф, на театральном жаргоне называл
