Римлянка. Презрение. Рассказы - Альберто Моравиа
В ту пору мне казалось, что мои надежды обзавестись семьей рано или поздно должны осуществиться. Каждое утро я садилась в трамвай на площади недалеко от нашего дома. На этой площади среди других зданий виднелось длинное и невысокое строение, примыкавшее к городской стене, оно служило гаражом для автомобилей. В этот час у ворот гаража всегда стоял юноша, который мыл и приводил в порядок свою машину. Он пристально смотрел на меня. Черты его смуглого лица были тонки и безукоризненны, нос небольшой, прямой, глаза темные, красиво очерченный рот и белые зубы. Он был похож на популярного в то время американского киноактера, поэтому я обратила на него внимание и даже приняла его сперва не за того, кем он был на самом деле, потому что он прекрасно одевался и держался с достоинством, как хорошо воспитанный человек. Я вообразила, что у него собственная машина, а сам он, вероятно, человек обеспеченный, именно из тех синьоров, о которых так часто твердила мне мама. Он, конечно, нравился мне, но я думала о нем, только пока видела его, а потом, на работе, забывала. Однако он, должно быть, этими взглядами незаметно приручил меня. Однажды утром, когда я стояла на остановке и ждала трамвая, я услышала, что кто-то зовет меня точно так, как зовут кошек, я обернулась и увидела, что он из машины делает мне знак приблизиться, и я, ни минуты не колеблясь, с бессознательной покорностью, которая очень удивила меня, пошла к нему. Он открыл дверцу, и, прежде чем сесть в машину, я увидела, что рука его, лежащая на окне, была большая и загрубевшая, с поломанными почерневшими ногтями, а указательный палец пожелтел от никотина, словом, это была рука человека, занимающегося физическим трудом. Молча я села в машину.
— Куда вас отвезти? — спросил он, захлопывая дверцу.
Я назвала адрес одной из мастерских. Голос у него был тихий и приятный, хотя уже тогда я почувствовала в нем что-то фальшивое и манерное.
Он сказал:
— Прекрасно… сейчас мы прокатимся немного… ведь еще очень рано… потом я отвезу вас, куда вы пожелаете.
Машина тронулась. Мы выехали из нашего квартала на пригородную аллею, которая тянется вдоль городской стены, потом поехали по длинной улице мимо маленьких домишек и лавок и выбрались наконец за город. Тут машина помчалась как бешеная по шоссе, с обеих сторон обсаженному платанами. Не глядя на меня и показывая на спидометр, он то и дело говорил:
— Вот сейчас восемьдесят километров… девяносто… сто… сто двадцать… сто тридцать…
Видно, он хотел поразить меня этой скоростью, но я беспокоилась только о работе и боялась, как бы из-за какого-нибудь несчастного случая машина не застряла по дороге. Вдруг он затормозил, выключил мотор и повернулся ко мне:
— Сколько вам лет?
— Восемнадцать, — ответила я.
— Восемнадцать… я думал больше. — В его голосе действительно было что-то манерное. Иногда он понижал его до шепота, будто разговаривал сам с собой или хотел поведать какую-то тайну. — А как вас зовут?
— Адриана… а вас?
— Джино.
— Чем вы занимаетесь? — спросила я.
— Я коммерсант, — не задумываясь ответил он.
— И эта машина ваша собственная?
Он презрительно оглядел машину и сказал:
— Да, моя.
— А я вам не верю, — откровенно заявила я.
— Не верите… вот так да, а почему? — спросил он удивленным и шутливым тоном, нисколько не смутившись.
— Вы шофер.
Он еще более насмешливо и недоуменно спросил:
— Вы говорите удивительные вещи… смотрите-ка… шофер… а почему вы так думаете?
— Вижу по вашим рукам.
Он спокойно, без смущения посмотрел на свои руки и сказал:
— От синьорины, видно, ничего не скроешь… какой у вас, однако, острый глаз… правильно, я шофер… Ну что, довольны?
— Нет, не довольна, — сухо ответила я, — прошу вас сейчас же отвезти меня в город.
— Но в чем дело? Вы рассердились на меня за то, что я сказал вам неправду?
В эту минуту, сама не знаю почему, я невольно обозлилась на него.
— Не будем говорить об этом… Отвезите меня, пожалуйста.
— Но это же шутка… что тут такого… разве уж и пошутить нельзя?
— Я не люблю подобных шуток.
— А вы с характером… я-то подумал, а вдруг эта синьорина какая-нибудь принцесса… и, если она узнает, что я всего-навсего бедный шофер, она и смотреть на меня не захочет… Скажу-ка ей, что я коммерсант.
Он очень ловко вывернулся, польстив мне и в то же время давая понять, что питает ко мне определенные чувства. А кроме того, он сказал эти слова с такой обольстительной улыбкой, что совсем покорил меня.
— Я не принцесса… я работаю натурщицей и этим живу. Так же как вы работаете шофером.
— А что значит «натурщица»?
— Я хожу в студии художников, раздеваюсь, и художники меня рисуют.
— А мать у вас есть? — возмущенно спросил он.
— Конечно, а почему вы спрашиваете?
— И мать разрешает вам раздеваться перед мужчинами?
Я никогда не думала, что в моей профессии есть нечто постыдное, ведь и в самом деле в ней нет ничего плохого, но мне было приятно, что он именно так смотрит на вещи, это говорит о его серьезном отношении к жизни и его нравственности. Как я уже говорила, мне очень хотелось жить по-человечески, и он, несмотря на свою фальшивость, понял (я до сих пор не знаю, как это ему удалось), чтó он должен был мне говорить и чего не следовало. Другой на его месте, думала я, узнав, что я позирую обнаженной, поднял бы меня на смех либо повел себя нескромно. Так первое неприятное впечатление от его обмана рассеялось незаметно для меня самой, и я подумала, что он все-таки, должно быть, серьезный и честный парень, именно таким я в мечтах представляла себе человека, который станет моим
