Музейная крыса - Игорь Гельбах
Произошло это благодаря не только превзошедшему все ожидания успеху выставки, но и тому широко известному факту, что графический цикл Андрея «Петербургские безумцы» стал достоянием Русского музея, после чего посыпались на нас не только сообщения об активном интересе к приобретению работ Андрея Стэна отечественными и зарубежными коллекционерами, но и конкретные предложения. Отрадно, что и широкая публика, движимая соображениями, вовсе не почерпнутыми из статей в глянцевых журналах или заметок в прессе, в искусствоведческих трактатах или каталогах разнообразных аукционов и галерей, тоже отдала свои симпатии Андрею и его творчеству. И сегодня репродукции фрагментов его картин можно увидеть даже на майках, натянутых на стройные молодые фигуры на улицах, проспектах и набережных Петербурга. И если вы когда-либо обратите внимание на майку с изображением крокодила или аллигатора, поперхнувшегося древком с французским флагом, не сомневайтесь – перед вами принт одного из полотен Андрея.
И вот именно это последнее, предельное выражение признания, отразившегося в мгновенном зарождении нового бренда, донельзя шокировало некоторых ревнителей высоколобой «чистоты». Немало раздавалось и голосов, толковавших не только о коммерческой направленности того, что названо было в прессе «проектом возвращения Стэна», но и о том, каковы подлинные рассчеты и планы организаторов этого проекта; при этом речь неизменно заходила о галерее «Лец-Орлецов Арт», о самом Лец-Орлецове, обо мне и о нашем с Лец-Орлецовым участии во всем произошедшем.
Хватало и разнообразных рассуждений о «космополитизме» Андрея Стэна, об отрыве его от национальной почвы и жизни в эмиграции, о его «русофобстве» и «предельном релятивизме» его воззрений, объясняемом среди прочего особенностями родословной – в эксплуатации этой зоны общественных интересов особо усердствовали разнообразные и, пожалуй, совсем уж низкопробные издания. Со временем высказаны были и всякого рода соображения о том, чем можно объяснить успешные продажи работ Андрея Стэна в Мюнхене и Париже: указывали и на традиционный интерес представителей культуры Старого Света к экзотическим культурам и странам Южного полушария, не были обойдены стороной и вдохновлявшие Стэна немецкие экспрессионисты, много было написано и сказано о культурной всеядности Парижа. И, как обычно, соображения дельные перемешивались с околокультурной белибердой и чушью.
И наконец, справедливости ради не могу не упомянуть отмеченную многочисленными откликами прессы книгу Граббе и Полозова, рассмотревших фигуру и творчество Андрея Стэна в контексте культурно-исторической ситуации его времени. Не буду отрицать широту охвата материала и основательность многих суждений авторов. Нельзя не признать и то, что пара эта достаточно харизматична, и определенная часть аудитории готова поверить во все, о чем они вещают, когда крупный и на первый взгляд добродушный Василий Полозов с расплывающимися чертами лица и небольшими глазками за толстыми стеклами очков глядит на публику с экрана телевизора, хмурит невысокий лоб под снопами седых кудрей и произносит длинные полуосмысленные фразы низким, хорошо поставленным голосом, вызывая у сидящей рядом Сонечки Граббе поток восклицаний, междометий, а также не только искры из глаз, полуприкрытых ее длинным казацким чубом, но и ощутимые сотрясения воздуха маленькими кулачками, которые постоянно сжимаются и, кажется, готовы обрушиться на его бедную голову.
В сущности же, воззрения этих «радикальных мыслителей», как именуют их другие, не менее безответственные, хотя и небесталанные, писаки, сводятся в итоге к следующему: Андрей Стэн, безусловно, принадлежит своему времени и является одним из ярчайших представителей эпохи «позднего, поддельного или реанимированного романтизма», или, как его определяют Полозов и Граббе, так называемого «фейк-романтизма», к примерам которого относят авторы среди прочих и романтизм Че Гевары, который, если верить все тем же Полозову и Граббе, является не чем иным, как проявлением задержанного развития.
Анализируя демонстрации того же феномена в сфере культуры и искусства, авторы утверждают, что «фейк-романтизм» в искусстве происходит из психологически понятного стремления отвернуться, сбежать в другой мир или засунуть голову в песок в период ускоренного «распада, хаоса, реструктурирования общественных отношений и полного коллапса унаследованных от прошлого идеалов». При этом сознание каждого не сумевшего адаптироваться к окружающей его среде художника, фрустрированное сложившейся ситуацией, утверждают они, пытается выстроить для себя собственную нишу или «пузырь, в котором он старается выжить как личность и творец».
Хочу обратиться теперь к тем утверждениям авторов, что сделаны ими в главе с провокационным названием «Смерть лорда Байрона».
Отличительными чертами нашего отечественного «фейк-романтизма» Полозов и Граббе считают его провинциальную отсталость и болезненную влюбленность в идею империи. Упоминают они и сопутствующие этой влюбленности мечты о возвращении к «идеально-имперским» границам и наивно-лицемерные потуги назначить себя то ли на роль хранителей античного и европейского культурного наследия, то ли на роль наследников духовных ценностей иных, давно уже исчезнувших империй и цивилизаций.
Впрочем, и здесь, утверждают Полозов и Граббе, Андрей Стэн остался непохожим на своих товарищей и современников.
Годы, проведенные им в Европе, не понизили интенсивность исходной, относящейся ко временам его ленинградской жизни фрустрации. Более того, утверждают Граббе и Полозов, уровень фрустрации Андрея оставался столь высок, что подтолкнул его к принятию судьбоносного во всех отношениях решения об эмиграции в Австралию. Отправься он в Соединенные Штаты, как другие, не менее талантливые, но лучше приспособленные к жизни на Западе уроженцы Питера, ему, возможно, удалось бы достигнуть более заметного положения на глянцевом небосклоне современного искусства, полагают критики.
Эти и подобные дефиниции, оценки и последующие интеллектуальные экзерсисы приводят Полозова и Граббе к саркастическому уподоблению известнейших представителей позднего или «поддельного» романтизма провинциальному трагику из пастернаковского «Марбурга». В этом, собственно говоря, и заключается причина того, что в качестве эпиграфа для главы «Смерть лорда Байрона» использованы оказались широко известные строки Бориса Пастернака:
В тот день всю тебя, от гребенок до ног,
Как трагик в провинции драму Шекспирову,
Носил я с собою и знал назубок,
Шатался по городу и репетировал.
Заметим, авторы уподобляют Андрея Стэна провинциальному трагику, для которого мерцающие в его сознании строки затмевают реальность ясного дня. При этом наши просветленные умы, говорю это с полной ответственностью за свои слова, напрочь забывают о чувстве, вызвавшем к жизни эти строки поэта. Впрочем, оставим все это на их совести.
В подтверждение своих умозаключений они ссылаются на тот отрывок из записей Андрея, где он признается, хотя и неохотно, что, возможно, совершил ошибку, поселившись в стране, формирование национальной психики и культуры которой бесповоротно упустило влияние романтизма. Великая же ирония сплетения обстоятельств, характера и таланта, которая и дает нам то, что мы в просторечии называем судьбой, отмечают Полозов и Граббе не без сарказма,
