Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт
В 1676-м, когда им исполнилось десять, Эндрю нанял для детей нового наставника по имени Генри Берлингейм III – жилистого, кареглазого, чернявого юнца немногим старше двадцати: энергичного, напористого и недурного собой. Сей Берлингейм по необъяснённым причинам не закончил бакалавриат, однако размахом и глубиной способностей немногим уступал Аристотелю. Эндрю обнаружил его в Лондоне безработным и недокормленным, а потому, будучи всегда деловым человеком, сумел за мизерную плату обеспечить отпрыскам наставника, способного петь партию тенора в мадригалах Джезуальдо[15] так же запросто, как препарировать полевую мышь или проспрягать глагол «быть» по-гречески. Близнецы мгновенно расположились к нему, а он, в свою очередь, всего за несколько недель так привязался к ним, что Эндрю позволил ему – без повышения жалования – преобразовать маленький летний павильон, что находился на земле Сент-Джайлского поместья, в помесь жилья с лабораторией и даровать подопечным своё полное внимание.
Тот обнаружил, что оба учатся стремительно, проявляя особую склонность к естественной философии, литературе, сочинению и музыке; меньшую – к языкам, математике и истории. Он обучал близнецов даже танцам, хотя Эбенезер к двенадцати годам был уже слишком неуклюж, чтобы преуспеть. Сперва он показывал Эбенезеру, как сыграть мелодию на клавикордах; затем, под аккомпанемент Эбенезера, наставлял в шагах Анну, пока та их не усваивала; далее, он сменял Эбенезера за инструментом, чтобы Анна преподала брату шаги, и, наконец, когда танец был разучен, Эбенезер помогал Анне освоить клавикорды. Помимо её очевидной эффективности, эта система согласовывалась со вторым из трёх педагогических принципов господина Берлингейма, а именно: лучший способ чему-нибудь научиться – преподавать это дело самому. Первый принцип соответствовал одному из тройки обычных мотивов к познанию вещей, как то надобность, честолюбие и любопытство – простое любопытство наиболее заслуживало развития, являясь «чистейшим» (в том смысле, что ценность того, что оно побуждает нас изучать, скорее ограничена, нежели имеет решающее значение), самым благоприятным для учения изнурительного и непрерывного в отличие от поверхностного или урезанного, с наивысшей вероятностью способным сделать труд школяра отрадным. Третий принцип, тесно сопряжённый с остальными, заключался в том, что этот спорт в виде преподавания и учёбы ни в коем случае не должен оказаться связанным с конкретными часами и местами, иначе и учитель, и сходным образом ученик (а в берлингеймовой системе они были едва ли не взаимозаменяемы) приобретут дурную привычку выключать активность всегда и везде, за исключением этих самых мест и часов, следствием чего станет вредоносное различение между учёбой и другими разновидностями естественного поведения.
Таким образом, обучение близнецов продолжалось с утра до ночи. Берлингейм охотно присоединился и к их лицедействам, а если бы осмелился испросить разрешения, то с ними бы и ночевал, руководя играми в слова. Пускай его системе недоставало дисциплины Локка, который всех своих учеников принуждал погружать ноги в холодную воду, зато она была куда веселее: Эбенезер и Анна любили своего учителя, и все трое были закадычными друзьями. Преподавая историю, Берлингейм разворачивал их актёрство к событиям историческим; желая укрепить интерес к географии – выдавал фолианты с экзотическими картинками и рассказами о приключениях; стремясь отточить их логическое мышление – разбирал с ними парадоксы Зенона на манер загадывания загадок, а скептицизм Декарта преподносил так живо, как будто поиск правды и ценностей во вселенной были игрой «Кнопка, кнопка, у кого же кнопка?» Он научил их замирать перед листом тимьяна, нотной линейкой Палестрины, созвездием Кассиопеи, чешуёй сардинки, звучанием слова «неистомчивый»[16], изяществом соритов[17].
Результатом такого образования стало то, что близнецы сделались глубоко очарованными миром – особенно Эбенезер, ибо Анна, примерно с тринадцатого дня рождения, посерьёзнела и охладела к бурному выражению чувств. Зато его могло пробрать до дрожи пикирование ласточки, до взрыва смеха – узор паутины или рёв органных педальных нот, а до внезапных слёз – остроумие Вольпоне[18], упругость скрипичного футляра или истинность теоремы Пифагора. К восемнадцати годам Эбенезер достиг предела роста и неуклюжести; он был нервозным, нескладным юнцом, который, хотя к тому времени далеко превзошёл сестру в силе воображения, весьма отстал от неё в физической привлекательности, ибо Природа, пусть близнецами они и имели почти идентичные черты, сочла уместным путём тонких изменений превратить Анну в миловидную молодую женщину, а Эбенезера – в пучеглазое пугало: так умный автор пародирует высокий стиль, прибегая к аккуратным поправкам.
Жаль, что Берлингейм не смог сопроводить Эбенезера в Кембридж, когда юноша, достигший восемнадцати лет, оказался готов туда поступать, ибо хотя хороший учитель будет учить знатно несмотря на то, что он страдает от теории, а также при том, что Берлингейм мог выглядеть на редкость привлекательным педагогом, всё-таки безупречного педагогического метода не существует, и приходится признать, что вследствие его наставничества – по крайней мере, отчасти – Эбенезер получал от истории удовольствие абсолютно того же рода, что от греческой мифологии с эпической поэзией и мало или вовсе не различал между, скажем, географией, представленной в атласах, и географией из сказок. Говоря вкратце, поскольку учёба являлась для него столь приятной игрой, он был не в состоянии рассматривать факты, например, зоологии или нормандского завоевания с должной серьёзностью; не мог он и заставить себя подолгу выполнять скучные задания. Даже его богатое воображение и увлечённость миром не были беспримесными добродетелями, когда сочетались со вздорными шатаниями, ибо они, приводя Эбенезера к острому ощущению самочинности конкретного реального мира, не наделяли его соответствующим осознанием его завершённости. Так, ему было отлично известно, что «Франция имеет форму чайника», но он едва ли принимал то обстоятельство, что на самом деле сию секунду действительно существует такое место, как Франция, где люди говорят по-французски и поедают улиток, думает он о них или нет, и что, вопреки поистине бесконечному числу воображаемых форм, этой Франции придётся во веки веков напоминать чайник. И опять же, хотя вся эта греко-римская история была безусловно восхитительна, он находил нелепым, почти немыслимым тот факт, что она имела место только таким образом; едва он вообще об этом задумывался, как начинал нервничать и раздражаться.
Быть может, под дальнейшим надзором своего наставника со временем он сумел бы преодолеть эти несовершенства, но одним июльским утром 1684-го Эндрю запросто объявил за завтраком:
– Сегодня тебе незачем идти в летний домик, Эбенезер. Урокам твоим конец.
Дети удивлённо подняли на него глаза.
– Вы хотите сказать, сэр, что Генри намерен покинуть нас? – спросил Эбенезер.
– Именно это и хочу, – ответил Эндрю. – Вообще, если не сильно ошибаюсь, он уж отбыл.
– Но как же так? И
