Ложь войны. Исповедь военкора: документальная военная проза - Дмитрий Зименкин
Пробегая мимо огороженной забором стройки, я увидел открытые ворота площадки, но не стал обращать внимания на внутреннюю территорию. Ну, что там могло быть интересного?.. А зря! Когда я услышал за своей спиной звериные хрипы и топот лап, было уже поздно. За мной с воплями неслась стая бездомных собак. Три-четыре серых, черных, пыльных пса. У меня не было травматического оружия, чтобы отстреливаться, как в истории сталкера Фатера. И я понял, что остановить собак не смогу. У них 12 или 16 лап, у меня всего две ноги. Внутри все сжалось. Я понял, что не убегу и просто встал. Собаки тоже остановились, но продолжали лаять. Я медленно пошел от них, не обращая внимания, и они пошли следом. Но, проводив меня чуть дальше строительного забора, вернулись обратно. Я еще немного пробежался по заросшему деревьями, как недельной щетиной подбородок, холму и обратно двигался уже исключительно пешком. Осетинские собаки все-таки адекватны, просто не любят «рэзкые двыжьженыя».
Мужчины и женщины Южной Осетии. Осетина с детства воспитывают быть настоящим мужчиной, и он должен уметь все: драться, бороться, воевать, охотиться, покорять горные хребты и бурные реки. Танцевать, наконец! Как гласит осетинский кодекс чести, не считай себя осетином, пока не усвоишь языка, обычаев и национального танцевального искусства. Осетинка, или точнее кударка (южная осетинка), – это грация и сильный характер. Кударки способны свернуть горы. Это целомудрие и честь. К взаимоотношениям полов здесь относятся с непривычной для современных россиян серьезностью.
В Южной Осетии даже начало честных отношений двух молодых людей превращается в шпионскую игру с языком тайных знаков и жестов. Если оставить платочек на столе, поправить пуговку так, чтобы видел парень, это может означать, что девушка согласна сходить на свидание, и дальше они выстраивают план встречи. И, не дай Бог, человеку, незнакомому с южноосетинскими традициями, подмигнуть или слишком навязчиво поулыбаться незнакомке в кафе. Сразу же приедут ее братья и устроят несмышленому «улыбаке» допрос с пристрастием, потому что для осетинки такое легкомысленное поведение со стороны чужого мужчины оскорбительно. И да, холостяки Цхинвала ездят за ничем не обязывающими отношениями в российский и куда более светский Владикавказ.
Цхинвал даже те первые несколько дней, что я провел в Южной Осетии, поправил мое мироощущение так, что захотелось там пожить. Столько чистоты, неподдельных эмоций и патриотизма, столько настоящей любви к своей земле, своим близким, этого завидного следования традициям, мудрости, которая веками ковалась опытным путем. Я вдруг расхотел возвращаться в наши российские реалии 2012 года, снова жить в мире искусственных ценностей, пустых и фальшивых… Хотя мою эйфорию отчасти питало это потрясающее осетинское гостеприимство. Неизвестно, какое сложилось бы впечатление о тебе, Цхинвал, если бы я приехал не в гости, а на постоянное место жительства. Как знать…
На столе маринады, хлеб, колбаса. В центре экспозиции полуторалитровая бутылка мутной цхинвальской араки, традиционного напитка Южной Осетии крепостью 25 градусов. Я в России и рассказываю эти истории о восхитительных осетинах своему другу Сане Гребенюку и его супруге Ане. Саня и Аня не верят.
– Димон, извини, но я не верю, чтобы кавказцы были такими добрыми. Еще и к русским.
– Ну, не знаю, Сань, я же не выдумываю… Такие они…
– Те, кто к нам приезжает жить… Ты же знаешь, я не националист. Но ведь не зря же существует такое негативное мнение?
– Ну, не все же…
А может ли быть такое, что Кавказ (исключая его радикальные ваххабитские течения), как и глухая русская глубинка, учат любви – к людям, природе, Родине, к традициям, а современная глобальная цивилизация, точнее ее падение, развращает? Словно вирус, размножаясь в чистом здоровом организме, забирает в ряды Иванов и Мансуров, не помнящих родства? Капитализм, господство материальных благ над духовными, индустрия соблазнов и вытекающего из нее яда, который отравляет душу. Кто-то этому подвержен больше, кто-то в меньшей степени.
А Южная Осетия – это все еще заповедный край. Во всяком случае так мне это виделось в 2012 году. Спасибо за знакомство, Цхинвал! Оставайся собой и продолжай беречь традиции.
Новая военная цензура
Жаль, что в российских войсках, точнее, в их некоторой части, существует запрет на показ в телевизионных репортажах лиц бойцов даже тогда, когда ребята сами не против открыто выступить. Прижилась такая мода – прятать лики воинов. Это не прописано в уставе вооруженных сил, нет никакого общего для всех группировок приказа Генерального штаба скрывать солдата под маской, есть лишь личные соображения отдельных командиров, предпочтения, которые в целом не являются системой для армии России, но имеют вполне широкое распространение. Я против этого флёра инкогнито в том случае, если он не имеет для военного никакой целесообразности. Объясню почему.
Я согласен, что цензура необходима во время войны. Нельзя, например, раскрывать военные тайны, места дислокации подразделений, их пути передвижения, боевые планы и нельзя дискредитировать образ защитника Отечества. Не должен знать враг и о количестве наших погибших и раненых. Не всё, что происходит на передовой, стоит озвучивать своему населению. Ведь в таких делах истина – это лекарство. Оно способно помочь в дозированном и локальном применениях, но может навредить общему состоянию организма в случае перебора. Лекарством, как и правдой, легко отравиться. Но так часто люди, считая, что им нужна истина, на самом деле к ней попросту не готовы, они не умеют ей распорядиться с пользой для себя и других. А иногда, не имея опыта и знаний о предмете, обладатели свалившейся на них информации включают эмоции и могут на корню загубить всё дело. И так, цензура нужна. Но! Цензура должна быть умной и гибкой. Кто-то из командиров считает, что рассказать в репортаже о погибших фронтовых братьях, совершивших последний подвиг ради Родины, это достойно, это насущно! И я их поддержу. О своих героях должен знать народ. Не о численных показателях потерь воюющей армии, а о конкретном факте персонального подвига. Война – это постоянное сражение со смертью, а павшие в той битве – люди достойные вечной памяти.
Но где-то из какого-то одного небольшого ведомственного кабинета от журналиста потребуют:
«Не говорим о погибшем бойце!».
И это не система, не правило, а лишь частный случай, некий человеческий фактор. Когда конкретный бюрократ без какого-либо приказа сверху, но из страха перед начальством «абы чего не вышло», решает обложить журналиста запретами. Был в моей практике один «трудный» пресс-офицер, который выдавал такие перлы,
