Ложь войны. Исповедь военкора: документальная военная проза - Дмитрий Зименкин
– Знаю, что священнослужители порой самыми последними уходят из городов, а то и остаются, – говорю и задаю ей традиционный человеческий вопрос: – Вот вам как женщинам не страшно оставаться?
– Ой, очень страшно, – отвечает матушка. – Конечно, страшно… Вот сегодня проснулись под залпы этих раскатов. Ну, как не страшно? Всем страшно. И нам. Я раньше очень так легкомысленно относилась, знаете… Ну, вот, как все девочки: «Ай-ай-ай, мне страшно, надо уехать». А после того как погиб сын, я поняла, что вот эти умершие, они настолько близко с нами. И эти живые, уже такие родные люди Рыльска, тут всегда рядом, и уже страх этот исчезает. И я думаю: куда я от них поеду? Тут могилки, тут все рядом. Пока мы имеем возможность и силы здесь оставаться. Это, знаете, как в дивизии: а кто, если не мы?..
Прощаемся с матушкой Ксенией и уходим со светом в душе. Приходит такое чувство, будто все плохое – это лишь временно. У нас принято считать, что ощущения бывают обманчивы. Нет, не обманчивы. Это люди делают неправильный вывод из своих ощущений, они их просто не понимают. Но, может быть, в этот раз я считал верно?.. Главное ведь, что многие люди спокойны, от них позитивом заряжаешься. Вот это мне очень нравится.
Вдруг гремит гром, и на Рыльск обрушивается сильнейший ливень. Наш водитель оставил машину чуть поодаль, и нам приходится бежать до нее под небесными струями воды. За минуту мы промокаем так, будто нырнули в Сейм, местную реку. Теперь ныряем в наш «Дастер» с бессменным водителем Лехой Надточеевым. Он известный меломан и, как всегда, включает на магнитоле что-то хорошее. То ли Doors, то ли Deep Purple, то ли Led Zeppelin… К моему стыду, я совсем не разбираюсь в хорошей музыке, но в то же время хорошая «лехина» музыка мне всегда нравится. Заглядываю в смартфон, чтобы написать любимой, но связи нет. С моих волос все еще капает вода на бронежилет, где прикреплено два патча – «MMV» и «Зимний». Ее инициалы и мое прозвище, типа позывного, который она ласково дала мне… и меня яркой вспышкой пронзает теплое воспоминание почти десятилетней давности…
– Марита, слышишь! – кричу я в трубку своего новенького на тот момент «HTC One». – Мы сидим под крылом боевого истребителя, в обнимку с бомбой, спасаемся от дождя, дождя в декабре! Питерская романтика, блин!
В то время моя морская жемчужина жила попеременно то в Италии, то в США, и наше общение основательно перекочевало в скайп. Тут важно было помнить при звонках о разнице часовых поясов. Если с Италией эта разница была незначительна – один или два часа, в зависимости от переходов на летнее и зимнее время, то с Америкой – все восемь! И тогда приходилось разговаривать и писать из моего российского вечера в ее американский день и чуть реже из моего дня в ее утро.
– Морская, слышишь?.. Тут на аэродроме, на учениях, связь ни к черту. Мы промокли до трусов, крыло не спасает. А вылеты перенесли еще на три часа!
– А говоришь, работа не очень. Это же, как сказать… – голос Мариты вне всяких сомнений действовал согревающе. – Замечательно, забавная работа. Вообще я бы тоже так хотела… Под истребителем!
– Приезжай, я тебя пристрою на работу. Представлялка в конце репортажа будет звучать так: «Марита Морская, Александр Лучкин, Михаил Юдин, „Вести Петербург“».
– Я согласна… Но там же надо еще чтоб Дмитрий был, Зимний Дима!
Все-таки удивительный у нее голос. Столько вариативности интонаций и ритмов. Чаще всего собеседник берет один тон и балансирует между двух-трех нот. А Марита – это что-то! Многоголосица, музыка моя любимая…
– Мариточка! Над нами сжалились начальники, заменили другой съемочной бригадой. Едем сушиться домой. Надеюсь, не заболеем… Блин. Это… Я тебе там фотку отправил, где в кадр попала бомба истребителя!.. Про нее никому не говори, бомбу запретили снимать крупно. Надеюсь, теперь не арестуют…
– Нет уж, Зимний. Все! Я уже везде отправила…
– М-да… Пойду собирать сухари и вещи. А то приедет черный воронок, а я не готов!
– Ты там в 1937-м, что ли? – пошутила она.
– Кстати, как приеду, надо чай с медом выпить…
– «Кстати». Вот, кстати, если мед развести в горячем чае, то получим канцерогены, – слово взяла доктор М. М. – Ведь если пчелки собрали мед в экологически загрязненных участках, то сам понимаешь!..
– Марита, ты шутишь? Я же вчера пил горячее молоко с медом. И позавчера!
– Ну, ужасно…
– Я теперь умру?
– Конечно. Лет через сто…
Наша мокрая бригада уже забралась в теплый редакционный «Логан» и отчалила в сторону города. На заднем сиденье оператор Саня Лучкин уже настрогал бутербродов и разлил коньяк по пластмассовым стаканчикам. Какой уж тут мед с чаем!
– Марита, вчера ночью я видел молнию, совсем близко, метров 300. Треск электрический слышал. И все вокруг вспыхнуло и побелело. Я даже отшатнулся от окна… А в Подмосковье, пишут, молния одного убила и троих ранила. Прикинь!
– Я же тебе рассказывала, что меня однажды ударила молния? Точнее, ударила она в дерево, а я рядом шла. И в мой зонт… Я, главное, шла-шла и бац! Открываю глаза: я сижу, зонт валяется, рука онемела. Смотрю вверх – листья черные сыплются… Я зонт закрыла и пошла, а рука весь день ничего не чувствовала…
– Ничего себе! Счастье, что мимо!
– Ходить теперь, когда гроза, боюсь по улице…
За окном громыхнул гром, и ливень еще сильнее ударил в лобовое стекло, делая попытки «дворников» смахнуть воду практически равными нулю.
– Интересно, Марита… Может, теперь в тебе суперсила какая-то есть? Не было каких-то потом проявлений? Может, лампочки загорались, когда ты их касалась?
– Ха-ха!.. Скорее, гасли!
Третья доза коньяка. Греет печка, греет алкоголь. Машина везет. И меня развозит.
– А вообще, Марита, не надо тебе в нашу профессию. Незамечательная она совсем…
– Но ты же
