Ложь войны. Исповедь военкора: документальная военная проза - Дмитрий Зименкин
Лакоза оттащил бойца под кусты, чтобы не стать легкой мишенью для противника, ведь ВСУ обязательно пришлет дрон добивать тех, кто не может идти. Эвакогруппа уже скрылась из виду, и медик остался наедине с боевым товарищем.
– Артерия не задета, все нормально, – пытался успокоить раненого солдата Денис Тимофеев и добавил в рацию: – Ветер, ко мне, быстро, у меня носильщик в шею ранен. Я за «аркой дракона» немного, в кустах.
«Трехсотый» не мог вымолвить ни слова, он побледнел, широкого раскрыв застывшие глаза и рот.
– Ты в сознании, нет? Живой? Братан, ну, что ж ты одуплился-то, у тебя же ничего нету… Куда ранило, ты можешь сказать, нет?
«Грудь!» – ясная мысль вдруг пронзила сознание Лакозы.
– Проникающее в грудь, – проговорил он сам себе, словно записав диагноз в воображаемый медицинский протокол, и зажал маленькое отверстие от осколка в теле раненого. – Братан, терпи, у тебя правая сторона. Дыши, легче так, нет? Я тебе дырку зажал, а броник снять не могу.
Оправдывая свой позывной, очень быстро появился фронтовой медик Ветер.
– Он уже сознание потерял, но дышит, дышит нормально, без хрипов, – обратился Лакоза к напарнику. – Гриш, ведь даже не было этого свиста! Это «полька»[11] шестидесятая.
Наконец удалось стянуть с раненого бронежилет. Ветер молча осматривал ранение и параллельно готовил тампон с бинтом.
– Слышь, Гриш, – задумчиво проговорил товарищу Лакоза. – Я на его место хотел встать, Гриш, справа впереди нести носилки…
– Бог бережет, – коротко констатировал Ветер.
Снова взорвалась мина, но, к счастью, вдалеке.
– С-с-суки! – только и добавил Лакоза.
Бойца доставят в госпиталь, но, к сожалению, там он скончается.
Доброволец Рус искренне хотел быть военным. При этом он был уверен, что обязательно вернется домой. Ну, как парень с такой обворожительной улыбкой, которая внушала уверенность в близких даже в самые тяжелые времена, мог не вернуться. Война, конечно, войной, но вроде как именно с ним случиться такого же не могло?.. Так считали.
Мне пришлют фото дочери Руса, там, где она держит букет цветов на свое восьмилетие. Эти цветы от отца. Находясь на СВО, он прислал их курьером и успел поздравить дочку с днем рождения незадолго до своей гибели.
Лакоза понимал, что после смерти солдата остается не только светлая память о нем, но и боль, неизбывная боль родных, однополчан и друзей. А в его случае с Русом еще и комплекс вины. Мол, не хватило знаний, опыта, не сразу снял с «трехсотого» броник и слишком поздно диагностировал тяжелое ранение. С другой стороны, это ведь вообще не гарантировало того, что, идентифицировав рану сразу, он смог бы спасти бойца. Осколок в груди, легком, – это тот случай, когда полевой медик почти бессилен, здесь необходима помощь хирурга. Но Лакоза, он же Денис Тимофеев, мобилизованный из Самары, не стал утешать себя и оправдывать, а стремился обрести больше медицинских навыков и даже организовал на базе одной из донбасских клиник Центр подготовки и обучения бойцов эвакуационных групп, чтобы батальонные медики умели не только оказывать первую медицинскую помощь и доставлять раненых в госпиталь, но и обладать бóльшим спектром знаний, которые спасут жизни многих ребят.
К сожалению, на войне чаще просто нет времени нормально обучаться делу, оттачивать мастерство на полигонах по несколько месяцев, не вступая в бой. А добровольцами-то приходят обычные мужики из гражданской жизни. Значит, для таких экспресс-сроков обучение должно быть иным. Так начал считать Лакоза, для которого гибель Руса стала личной трагедией, переломным моментом, он хотел все исправить и не допустить подобного впредь…
Я попробую вернуться под Клещеевку, чтобы встретиться с Лакозой на передовой, снять о работе полевых медиков репортаж, но Денис ответит: «Дим, если что, к нам на позиции ехать вообще не надо. Наш батальон единственный, кто стоит по ту сторону ж/д на этом участке, и мы уже в полукольце. Там, где ты ходил, там уже прочно сидит противник. И, мало того, он потихоньку нас выдавливает из посадки за „железкой“. Поэтому не думай даже. По крайней мере, до тех пор, пока противника не отбросят обратно за полотно. Но это будет, наверное, нескоро. – И, как истинный ангел, продолжит спасать людей из разных подразделений, продираясь через посадки, иногда обессиленный от обезвоживания».
– Соседи! Дайте воды. Обезвоживание, – обратился медик к бойцу из соседнего 374-го батальона, который подал Денису бутылку с водой. – Я целый, нормально, просто переутомление. Там трехсотых вытаскивали, краем озера, после я уже уперся в бурелом, сюда вышел…
– Ты смотри, там заминировано, туда не лезь, – старый солдат с позывным Истра обвел пальцем пространство в аккурат за сидящим Лакозой.
– Ух, е!.. – только и промолвил Денис. – Я оттуда вышел!
И вот самарец, немного придя в себя, уже спускается в землянку, где стонет очередной раненый после обстрела боец.
– Не бросай меня тут, – жалобно тянет «трехсотый».
– Все, не ной, никто тебя не бросит. Тебя обезболивали? Сейчас тебя обезболим.
– Да, один раз в плечо… – с трудом ответил парень. – Язык… на зубах.
Наверху снова захлопали падающие украинские гранаты. Трых-тых-трых-тых-рр-хххх.
– Ничего страшного, – бросил Денис бойцу, осмотрев его рану.
– Умру я… – снова плаксиво застонал раненый.
– Лежи, заткнись. Все, молчи, не надо ничего говорить. Колю.
– Ааа… Ой, как больно!..
– Терпи, бл*…
– Лакоза, ну, как там, нашел кого-то? – пробурчало в рации.
– Да-да, я нашел тяжелого, с челюстью. Работаем, – ответил медик, не прекращая оказывать помощь.
– Не могууу, – снова подал голос «трехсотый».
– Лежи спокойно! – повысил голос Денис. – У тебя задача сейчас встать и выйти отсюда, е*ачьи уши! Ты меня понял? Если не сможешь, ты останешься здесь, мне пох*й.
Денис Тимофеев в жизни человек интеллигентнейший, тактичный и вежливый, вообще человеколюбивый. В светском общении мата не допускающий. Но, как мы знаем, фронт – это другая реальность. И ситуации передовой часто диктуют иной стиль общения. Переход на мат в этих случаях не слабость. Надо понимать зашкаливающий градус напряженности, полной осознанности, что ты лезешь в пекло. И полевой медик, боец эвакуационной группы, сталкивается с высочайшим риском гибели, как, пожалуй, никто другой. Выезжая за бойцом, он подрывается на минах, сгорает заживо, на него охотятся ВСУ, поджидая, когда он начнет оказывать раненому помощь. И когда он будет эвакуировать «трехсотого», его группу снова будут пытаться убить. Медик не может спрятаться в блиндаже, он не может часами отсиживаться в окопе или «зеленке», пока минует опасность, он вынужден идти на помощь в любой ситуации. Потому тех, кто работает в группах эвакуации, от медиков до водителей, считают людьми с особым
