Промка - Дмитрий Сергеевич Филиппов
– Ты кто по должности? – спросил Спрут.
– Командир взвода, – ответил Лапка.
– Ну ничего себе. У нас офицеры на штурма не ходят.
– А у нас ходят.
– Из какого батальона?
– Из первого.
– Понятно.
– А ты ничего, сапёрик. С тобой можно в разведку.
– Можно, – скривился Спрут. – Но лучше без меня.
Лапка усмехнулся одними губами.
– Найди мне Бизона или Тихого. Куда они подевались?
– На той стороне дороги, под вторым пролётом.
– Позови кого-нибудь…
Спрут сполз вниз к дороге и закричал, не вылезая на поверхность:
– Бизо-о-о-н! Эй, живые там?
– Живые. Чего тебе?
– Лапка тебя зовёт.
Бизон замолчал, явно не обрадованный этой информации, но вскоре слева послышалась торопливая перебежка, посыпалась земля со ската дороги и в щель нырнул Бизон.
– Ты как, командир? – спросил Бизон у Лапки.
– Нормально. – Лапка попытался присесть, упираясь на локти. Это ему удалось. – У вас все живы?
– Я и Тихий норм, Малыш лёгкий «триста», нога. Вода заканчивается.
– Воду беречь. Как хотите, так и тяните.
– Да понял я уже.
– Хохлы в накат могут пойти. Надо «глазки» поставить у вашего пролёта, справа и слева.
– Нас трое всего, как мы меняться будем?
– Да мне по барабану, как! Вечером Спрута к вам пришлю.
Противник заметил перебежку Бизона, и вскоре небо зажужжало. К мосту снова летели камикадзе. Ещё полчаса дроны работали по пролётам моста, пытаясь залететь в щель. Спрут достал из рюкзака сапёрную лопатку и в перерывах между ударами пытался выкопать лисью нору, но штык лопатки уходил сантиметров на десять в землю и упирался в бетонную плиту. Укрыться было негде.
Потом удары камикадзе вновь прекратились, и было слышно только, как что-то громыхает на северном фланге Авдеевки, где штурмовали террикон другие части и соединения.
Спрут подумал о жене, попытался представить, что она сейчас делает.
Три месяца назад в свой первый отпуск он привёз ей из Донецка огромного рыжего кота. Этот кот прибился к ним в Минеральном, где они копали траншеи второй линии обороны. Спрут приютил его и, когда подошла очередь ехать в отпуск, взял кота с собой. Жена отмыла кота от грязи и блох, отвезла к ветеринару, вылечила от всех возможных кошачьих болезней, откормила. «Он похож на тебя, – сказала она Спруту с улыбкой. «Такой же добрый?» – «Нет, такой же наглый. Когда ты уедешь, я буду гладить его и вспоминать о тебе».
Спрут лежал под мостом, на него летело всё железо в мире, а он думал о жене, о коте, и горло сводило от подкатывающих рыданий, от разрывающей сердце любви, от неодолимого желания заорать, завыть, от желания жить и невозможности выжить в этом аду.
К вечеру закончилась вода и с новой силой обрушилась жажда, словно и не уходила никуда, а только выжидала в сторонке. У Лапки в рюкзаке тоже была вода, но сколько Спрут ни откапывал разбитый блиндаж, он так и не нашёл рюкзак командира. Зато нашёл бутылку с хохлячьей водой.
– Будем пить? – недоверчиво спросил у Лапки.
– Думаешь, отравлена?
– Чёрт его знает.
– Ну, вариантов всё равно нет.
Пить вновь хотелось сильнее, чем жить, и они открыли оставленную противником воду. Вода оказалась самой обычной, без вкуса и без запаха.
Когда стемнело, обстрел прекратился. Резко и вдруг похолодало. Флисовая кофта, в которой было так жарко днём, совершенно не грела ночью. В конце октября температура по ночам падала до трёх – пяти градусов тепла, и Спрут почувствовал, что начинает замерзать без движения.
– Не нравится мне эта тишина, – сказал Лапка. – Помоги мне подползти к рации, а сам давай к Бизону. У него должен быть тепляк. Чую, ночка весёлой будет…
Лапка оказался прав. К часу ночи противник попытался штурмануть мост и отправил группу из шести бойцов. Передвижение засекла наша птица, Поляк сообщил об этом по рации и штурмовиков отогнали стрелкотнёй. Видимо, у них не было приказа упираться, попытка штурма была вялой, ленивой, и хохлы откатились назад после первых же очередей в свою сторону. По мосту опять начал работать танк, но уже не так смело, как днём, и не так результативно. Залп из пушки был хорошо виден с ночной птицы, поэтому танк делал два выстрела и тут же откатывался в норку. Снаряды ложились рядом с мостом, но ни один не попал в пролёт.
К утру Спрут полностью окоченел. Онемела раненая нога, он с трудом шевелил ей. Бойцы пытались спать по очереди, двойками, тесно прижавшись друг к другу, стараясь согреть товарища и согреться самому, но от холода зуб на зуб не попадал. Заснуть было невозможно. Спрут проваливался изредка в короткую, как вспышка, полудрёму, но вскоре просыпался. Бетонные плиты, присыпанные тонким слоем земли, высасывали из тела тепло. Даже жажда на время отступила.
Спрут знал, что новый день не принесёт ничего хорошего, но восхода солнца ждал, как влюблённый юноша ждёт опаздывающую на свидание подругу.
Утром на землю упал густой туман. Сплошное молоко – в пяти метрах было ничего не видно. Значит, на небе не было глаз. И можно было не бояться камикадзе. Спрут, дрожа от холода, оставил Бизона, Тихого и Малыша и, подволакивая раненую ногу, перебежал дорогу и нырнул к разбитому блиндажу. Лапка лежал там же, где он его оставил. Рация села, и он не знал обстановки. Запасная батарея к рации осталась в рюкзаке.
– Что делать будем? – спросил Спрут.
– Снимать штаны и бегать. Приказа на отход не было.
– Нас точно кончат сегодня.
– Очень может быть.
Внезапно послышались шаги с левой стороны пролёта и раздался незнакомый голос:
– Мужики, вы живы там? Это 1487. Лапка здесь?
– Здесь, – крикнул Лапка и улыбнулся Спруту: – Свои.
Под пролёт моста заливалась новая группа.
– Я – Карел. Поляк на усиление нас прислал. Раненых сказали на Дозор отправить. Вы там как, ходячие?
– Двое ходячих, я – под вопросом, – ответил Лапка.
– Тащить тебя некому, брат. Эвакогруппы не будет. Не сегодня, по крайней мере. У нас задача остаться здесь.
– Мы с Малышом тебя потащим, – сказал Спрут и снова удивился сам себе, твёрдо зная, что ещё секунду назад не собирался этого говорить.
– Надо же, – куда-то в сторону произнёс Лапка, – не обманул Поляк.
– Тогда в темпе, – сказал Карел, курносый бородатый
