По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский
Был такой случай. У партизана Зайцева на походе начался сильный приступ аппендицита. Человек не мог идти, жизнь его была в опасности. Устроили привал. Врач Маленштейн тут же сделал операцию, и отряд пошел дальше, оставив больного в лесу с двумя товарищами. На обратном пути дней через десять Зайцев снова присоединился к отряду и вернулся в лагерь здоровым.
В другой экспедиции партизану Савичу, тяжело раненному в ногу, грозило заражение крови — необходима была срочная ампутация. И ее произвел врач Котляров сразу же, во время боя. Принесенный в лагерь Савич вскоре начал ходить на костылях, а потом наши умельцы сделали ему кустарный протез, и со временем он тоже вернулся в строй.
Многие, наверное, и до сих пор с благодарностью вспоминают наших партизанских врачей.
* * *
Жители цивильных лагерей, мирные, небоеспособные люди, занялись мирными ремеслами. Я уже упоминал о кожевенном производстве, которое наладил у себя Конищук. Хозяйский глаз Николая Парамоновича видел, что шкуры животных, забиваемых на мясо, пропадают попусту, и, конечно, сердце у него болело. А свободных рук в цивильных лагерях было много. Нашлись и специалисты-кожевники. Бондарь сколотил чаны для дубления. Чтобы не мять кожи вручную — это слишком трудоемкая работа, — смастерили неуклюжий станок с конским приводом. И дело пошло.
Кожевенное производство отравляет воздух, и поэтому его пришлось вынести за пределы лагеря. А в самом лагере работала сапожная мастерская: среди «цивильных» нашлись неплохие сапожники. Это несколько облегчило положение с обувью, которую мы до сих пор добывали только в бою у фашистов. Нашлись скорняки, шорники, шили партизанам хорошие теплые кожухи и шапки, мастерили упряжь.
Была у нас и портновская мастерская, где вперебой стрекотало несколько швейных машинок. В конце концов даже свою колбасную завели. И само собой разумеется, что женщины цивильных лагерей взяли на себя такую, казалось бы, незаметную, но необходимую работу, как стирка партизанского белья.
Так росли наши тыловые службы. Естественно, что вместе с этим рос и тыловой аппарат. Раньше были только старшина да кашевар, а теперь появились заведующие мастерскими, столовыми и специальные хозкоманды. Если поварами, пекарями и в госпитали для ухода за ранеными мы могли назначать женщин, то в хозкоманды и в охрану приходилось назначать мужчин, обычно пожилых партизан. Неохотно шли на эту работу. Обижались. У меня сохранилось письмо Ивана Ивановича Геча. Ему было за сорок. Старый коммунист, работавший до войны председателем сельсовета, он командовал в отряде Анищенко группой подрывников, — мстил за свою семью, расстрелянную фашистами, имел уже на счету восемнадцать взорванных эшелонов и двенадцать подбитых автомашин. Анищенко назначил его командиром хозкоманды. Это было правильно: человек он опытный, надежный и уже немолодой. Но Геч обиделся.
«А теперь мэнэ послалы у хозвзвод, — писал он, — и не знаю, за що понызылы у посади[1]. Ничого не пойму, що робыться. Старых партизан посылають у хозвзводы, а молодых назначають командирами боевых групп. Вот до чого мы дожились, старые партизаны, — до обозу». Ему говорили, что это — не понижение, что на хозяйственной работе нам нужен его богатый опыт, да он и сам, конечно, понимал это и все-таки чувствовал себя обиженным.
Позднее Геч не только примирился со своей хозяйственной должностью, но и вошел во вкус. Партизанскому интенданту недостаточно быть просто аккуратным, заботливым и оборотистым — его работа сплошь и рядом сопряжена с настоящими боевыми операциями. Выполняя их, Геч ощущал себя строевым командиром в полном смысле слова. Тут пригодились и весь его опыт, и смекалка, и смелость. Один раз ему пришлось даже выступать в роли дипломата. Об этом стоит рассказать.
Как-то среди ночи врывается он ко мне в землянку и не докладывает о выполненном задании, а плачет — буквально заливается слезами:
— Дядя Петя, я Украину продал!
— Не понимаю. Как можно продать Украину? Вы же не гетман Скоропадский.
— Продал! Продал!
— Да вы, может быть, выпили, Иван Иванович? — спросил я, хотя знал, что старик не увлекается спиртным; иначе бы его и не сделали хозяйственником.
— Выпил? Нет… Чего тут! — И с видом полного отчаяния Иван Иванович махнул рукой.
— В чем же дело? Рассказывайте толком.
А дело было так. Возвращаясь из очередной своей экспедиции с несколькими подводами продовольствия для бригады, Геч остановился в одном из лесных сел кормить лошадей. Банда бульбашей выследила партизанский обоз и начала окружать село. Можно было избежать столкновения, отступить, оставив продукты врагу. А чем будешь кормить бригаду? Не для бульбашей экспроприировал Иван Иванович зерно и овец в фашистском имении. Да и не такой он был человек, чтобы отступить, не зная даже численности противника.
Когда завязалась перестрелка, выяснилось, что силы очень неравные: в нашей хозкоманде, включая повозочных, не более полусотни человек, а у националистов не менее пятисот. Схватка в таких условиях принесла бы нам ненужные потери. Однако отдавать партизанское продовольствие Геч не хотел и пошел на хитрость. Выскочил на открытое место, размахивая шапкой, не обращая внимания на пули.
— Стойте! Прекратите стрельбу! Що вы робыте? Свои — своих!
— Хто свои? Яки свои? — ответили с той стороны.
— А як же? Чую украинську мову. Хто вы такие?
— Мы украинськи партизаны.
Напоминаю, что украинские буржуазные националисты, стараясь завоевать доверие крестьянства, довольно часто именовали себя партизанами.
— И мы украинськи партизаны! — крикнул Геч. — За що вы воюете?
— За вильну самостийну Украину.
— И мы за вильну Украину… Що ж вы украинську кровь проливаете? Мало, що ее нимци льють?
Нельзя забывать, что в националистических бандах было немало людей, плохо разбиравшихся в политике, обманутых, искренне веривших, что они защищают интересы народа. На них и рассчитывал Геч, и слова его действительно произвели впечатление. Выстрелы затихли. Даешь переговоры! Некоторое время противники перекликались, а потом, и на самом деле, состоялись переговоры.
По три человека от обеих сторон сошлись в хате на окраине села, и началось небывалое заседание.
Делегаты националистов выдвинули совершенно неожиданное предложение — разделить Украину пополам: правобережная будет самостийной националистической, а левобережная пускай остается за Советами («бо там москалив богато»). Советские партизаны должны прекратить здесь свою работу, прекратить пропаганду и уйти туда, за Днепр; он и станет отныне границей между Украиной красной и Украиной самостийной. Об этом будет составлен договор, который сейчас же, здесь, подпишут обе делегации. Только при этом условии бульбаши соглашались выпустить
