По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский
Начиная свою работу на Волыни, мы искали связей с местными антифашистскими силами. Первое, даже самое поверхностное ознакомление с ними показало, что борьба против захватчиков в разных местах принимает различные организационные формы. Одно дело — районы севернее Ковеля. В 1941 году возникли здесь очаги сопротивления, в центре которых, как правило, стояли бывшие члены КПЗУ, накопившие большой опыт подпольной работы еще в панской Польше. С первых дней оккупации они срывали все мероприятия фашистских властей, мешали им создавать так называемые органы самоуправления и хищнические акционерные компании, не давали заготовлять продукты и вывозить в Германию советскую молодежь. Немало майонтков было ликвидировано ими, и еще летом 1941 года они совершили крупную диверсию: подорвали на железной дороге Любомль — Ковель фашистский эшелон с танками. Партизанские отряды и группы были здесь, кажется, в каждом районе: в Маневичском — Собесяк с Борисюком и Самчук; в Камень-Каширском — Конищук; в Луковском — Вборщемуха и Назарук; в Старо-Выжевском — Савинюк, Шафарчук, Илюк и Хома Геч; в Заболотском и Ратненском — Павельчук и Петрик и т. д. Грива, Червице, Езерцы, Велимач, Датынь еще до моего прихода на Украину были партизанскими селами. А хутор Цюприк очень напомнил мне Липовец — деревню, в которой все боеспособные мужчины состояли в народном ополчении. В Цюприке было всего двадцать два двора, но народ там был дружный, как и в Липовце. Жители хутора, как липовецкие крестьяне, чем только могли, помогали партизанам. Народные мстители хорошо знали там хату Хомы Геча. Хозяин и два его сына находились в отряде, а хозяйка, старая Текля, в любое время готова была с чисто материнской заботливостью принять партизан. Кормила их, стирала и чинила их изношенное белье, ухаживала за больными. Для каждого у нее хватало ласки. Так и звали ее «партизанской матерью».
Иные формы принимало антифашистское движение в районах южнее Ковеля. Партизанских отрядов там почти не было. Исключение составлял Цуманский отряд Филюка, о котором я рассказывал в первой книге. В Голобском и Колковском районах действовал еще отряд Шишко, но этот отряд не стал массовым и продержался недолго. В начале 1943 года, после облавы, Шишко ушел на Житомирщину, где обстановка была полегче. Мы предлагали ему оставаться на Волыни, работать вместе с нами — он отказался. В Торчинском районе оперировали две боевые группы Соколова и Богданова, человек по пятнадцати в каждой. Вот и все. По сравнению с тем, что встретили мы в северных районах, это было ничтожно мало, так мало, что нам пришлось перебросить на юг несколько наших боевых групп.
Советские люди в этих районах тоже не хотели мириться с оккупантами, но в борьбе с ними создавали не партизанские отряды, а подпольные группы борцов, продолжавших жить в своих домах, заниматься хозяйством, но в то же время активно участвовавших в сопротивлении захватчикам. О работе этих групп мы узнавали по патриотическим листовкам, попадавшимся нам время от времени. Написаны они были от руки и никем не подписаны, но по содержанию чувствовалось, что автор их в курсе всего, что происходит на фронте, и хорошо знаком с местной жизнью. Можно было догадаться, что он не один, что за ним стоит целая организация, и, очевидно, хорошо законспирированная организация, потому что напасть на ее след нам удалось не сразу. Сначала Борисюк — мой помощник по работе среди украинского населения— дознался, что руководит ею Мартынюк, бывший заместитель председателя Голобского райсовета. Многие его тут знают, некоторые — еще со времен панской Польши: он и тогда вел подпольную работу, но указать, где он, как с ним связаться, никто не мог.
Из людей, непосредственно участвовавших в работе этой организации, первыми, насколько я помню, связались с нами Каспруки. Вместе — муж и жена с маленькой дочкой — пришли они в отряд Конищука.
Несколько слов об этой партизанской семье. Ровесники, муж и жена родились в 1916 году в деревнях Люблинского воеводства, вернее даже Люблинской губернии, по административному делению царской России. Павел Иосифович — сын батрака, Вера Александровна — дочь деревенского плотника. Жили они в разных деревнях, в разных уездах, но одинаковая судьба выпала на их долю. Оба с детских лет видели бесправие и нищету своего народа, с детских лет на себе испытали презрение шляхты и жестокость законов панской Польши. Учились, как говорят, на медные деньги — трудно, урывками, страстно желая постичь, почему так несправедлива, так беспросветна жизнь.
Но и в беспросветную темноту всегда просачивается лучик света. Находились хорошие люди, тайком передавали из рук в руки хорошие книги. Рассказывали о революции, о Ленине, о Советской стране, где рабочие и крестьяне — сами себе хозяева. Случайные беседы, потом что-то вроде кружка, потом связь с Коммунистической партией Западной Украины. Подпольная комсомольская работа и неизбежные в тогдашней Польше преследования полиции, аресты и тюрьмы. Павел, впервые осужденный в 1934 году за распространение листовок, отсидел год, а в 1936 году его снова приговорили, но уже на десять лет, за принадлежность к КПЗУ и за организацию забастовки батраков. Испытав все ужасы знаменитой Картуз-Березы, он переведен был в Тарновскую тюрьму, где оказалось немногим лучше.
В 1936 году была арестована Вера и тоже осуждена на пять лет, с последующим поражением в правах еще на столько же. В Люблинской, а потом в Тарновской тюрьме были и одиночные камеры, и холодный карцер, и средневековая пытка водой, и так называемый «кафтан беспеченьства», в который одевали узницу, сильно оттянув назад руки, и оставляли в таком положении на несколько дней.
Это было, кажется, самое жестокое время в польских тюрьмах. Напуганные ростом революционного движения, палачи усиливали репрессии, не гнушаясь никакими мерами — лишь бы сломить непокорных. Но революционеры и в тюрьмах не прекращали свою работу. Павел продолжал учиться и учить других, поддерживал в товарищах волю к борьбе, организовывал протесты против бесчеловечного тюремного режима. Вера агитировала своих
