Промка - Дмитрий Сергеевич Филиппов

Спрут очень быстро научился на слух определять, когда комики просто летают, выбирая точку для удара, а когда уже заходят на удар. Звук становился высоким, визжащим, переходящим на фальцет, и практически сразу раздавался взрыв.

Так продолжалось до полудня. Сначала работал танк, потом летели кассеты и мины, следом мчались к цели камикадзе. Но Спрут потерял счёт времени. Ему казалось, что прошло не более получаса с того момента, как они нырнули под мост.

То количество железа, которое упало им на голову за несколько часов, не оставляло шансов на выживание. Этого хватило бы, чтобы размотать батальон, а то и полк. Но все бойцы были живы, и это было чудо, другого объяснения Спрут не находил.

Лапка был совсем плох. Он лежал без движения, просто не мог пошевелиться, в голове его варилась перловая каша. Его периодически рвало желчью и воздухом.

– Надо найти рацию, – произнёс он тихо, одними губами и посмотрел на Спрута. Просто Спрут лежал рядом, и больше ему не к кому было обратиться. Другие бойцы отползли под второй пролёт.

– Я не пойду туда.

– Надо найти рацию, – повторил Лапка. – Без связи нам жопа.

– Нам и так жопа, – ответил Спрут.

– Надо доложить на Дозор, – упрямо гнул свою линию командир группы.

– Ты думаешь, они не слышали?

– Надо доложить, что мы живы. – Он посмотрел в глаза Спруту и добавил: – Это приказ.

Спрут точно знал, что никуда не пойдёт, и этот худой, похожий на скелет парень не сможет его заставить. Он открыл рот, чтобы послать его по матери, но к собственному удивлению выдавил вместо ругательства:

– Хорошо. Я сделаю.

Лапка кивнул одними ресницами и отвернулся. Спрут двинулся к правому краю моста, совершенно забыв о том, что ранен в ногу. Он вспомнил о ранении только тогда, когда рывком выскочил из-под моста и пополз наверх по насыпи. Сама насыпь была в свежих дымящихся воронках, земля была ещё тёплой. Спрут ползал между воронок, искал рацию и не переставал слушать небо. Он знал, что над ними висит «Мавик», что противник уже его засёк и отправил к нему камикадзе. Или прямо сейчас наводит арту. Но это знание жило на периферии сознания, на самом краешке и совершенно его не тревожило. Просто надо было найти рацию. Это было всё равно, что найти иголку в стоге сена, но другого выхода не было. Спрут вдруг подумал, что если он сейчас её найдёт, то обязательно выживет под этим мостом. Мысль была глупой, но такой объёмной, что Спрут начал искать с удвоенной силой.

Внезапно он даже не услышал – кожей почувствовал приближающийся жужжащий звук. К нему летел комик, надо было отползать обратно. Спрут уже развернулся лицом к мосту, и тут затрещала рация:

– Лапка Поляку, Лапка Поляку…

Она лежала в кустах у самой дороги, рядом с пустым тубусом от гранатомёта, в пяти метрах от Спрута. Без малейших колебаний он вскочил на ноги, одним броском преодолел эти пять метров, схватил рацию и, прихрамывая, побежал к мосту. Он успел нырнуть под пролёт, успел немного отползти, и в этот момент за спиной раздался визг и сразу же – взрыв. Обожгло плечо. Рукав флисовой кофты покраснел и набух от крови.

– А-а-а-а, – взвыл Спрут.

Он отполз подальше после взрыва, положил рацию на землю и вытащил турникет из подсумка. В несколько движений перетянул предплечье. Надо было посмотреть на часы, чтобы запомнить время наложения жгута. Спрут вспомнил об этом, но смотреть на часы не стал. Это уже не имело значения. Ничего вокруг не имело значения. Главное, он принёс рацию.

Потом он долго искал точку, откуда бы проходил радиосигнал. Наконец, нашёл её – у края пролёта моста была дыра от попадания какого-то крупного снаряда. Возле этой дыры проходил сигнал.

– Лапка Поляку, Лапка Поляку… – затрещала рация.

– На связи Спрут. Лапка – триста.

– Какой ещё Спрут? Что у вас происходит? Доложить обстановку!

– По нам долбят из всего… Двое – триста. Блиндаж уничтожен. – Спрут замолчал, потому что не знал, что ещё докладывать. А потом так и сказал: – Я не знаю, что ещё докладывать.

– Слушай меня внимательно, Спрут! Вы держитесь, только держитесь! Завтра утром пришлю вам группу эвакуации для раненых. Мы вас видим, наша птица висит над вами постоянно. Если хохлы пойдут в накат – я сообщу. Только держи рацию при себе, будь на связи. Доклад обстановки один раз в час. Как понял меня?

– Я понял, плюс.

Спрут оставил рацию наверху и пополз к Лапке.

– Что сказал Поляк? – устало спросил Лапка.

– Сказал, чтобы держались. Что он висит над нами. Чтобы докладывали обстановку. Завтра утром раненых эвакуируют.

– Брешет, – улыбнулся Лапка.

– Думаешь?

– Да стопудово. Никакая группа сюда дойти не сможет.

– А как же мы?

– Хохлы просто запустили нас, сами запустили.

Лапка был прав. В предыдущих атаках наша артиллерия разбила в хлам блиндажи и огневые точки слева от моста. Обороняться там стало негде, и хохлы отошли на Муравейник. Таким образом, левый фланг со стороны моста оказался не обеспечен, и мост оставили, используя его как мышеловку. Хохлы решили запустить туда группу и показательно её раздавить. Этой группой оказалась группа Лапки и Спрута.

К полудню жажда стала невыносимой. В горло словно песка натолкали, лицо раскраснелось, кожа перестала потеть. Язык во рту разбух и с трудом ворочался. Перед глазами у Спрута всё плыло и двоилось, он уже не слышал ничего, кроме своего тяжёлого дыхания. Не мог думать ни о чём, кроме воды. Хоть один глоток, один-единственный… Противно пульсировала жилка на виске.

Собрав в кулак остаток сил и воли, Спрут пополз к разбитому блиндажу. Надо было во что бы то ни стало откопать рюкзак. В рюкзаке была вода. И он начал копать, разгребая землю и песок голыми руками.

Интенсивность обстрела снизилась. Раз в десять минут над головой разрывался кассетный боеприпас, но Спрут уже не обращал на это никакого внимания. Кассеты были не опасны, дорожное полотно выдерживало этот горох без проблем. В щели справа и слева по-прежнему залетали осколки, но и к этому Спрут привык. Он вообще как-то приспособился к происходящему. Он был ещё жив, несмотря ни на что, и в данный момент сильнее всего на свете хотел пить. Сильнее, чем жить.

Наконец, пальцы нащупали в земле лямку рюкзака. Он схватил лямку, потянул её на себя и выволок на свет грязный, весь в земле и в разводах, рюкзак. Вода была на месте. Бутылки были целые. Спрут торопливо, одним резким движением свинтил