Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж
— Но это подлинное искусство! — восхитился Мартин. — Вы верующий? — спросил он, помолчав.
— Не так, как вы думаете.
Мартин разглядывал резьбу со всех сторон: она была обожжена на огне.
— Вам нравится, правда? — сказал Бородач. — Все равно я ничего вам не принес, так что оставьте эту вещь себе.
— Нет, нет! Да и где мне ее держать на Рагуле? И потом, вы ведь коллекционируете такие вещи.
— Коллекционеры в известном смысле обкрадывают ближних; искусство должно быть всеобщим достоянием.
Бородач смотрел, как благоговейно руки Мартина оглаживают барельеф; не так уж долго были они без работы, а уже снова сделались похожими на руки горожанина.
Мартин вспомнил вчерашний неприятный визит, стал рассеянным.
— Кажется, я вас утомил, — сказал Бородач.
— Ну что вы! Поверите ли — впервые с самого утра я перестал обращать внимание на музыку!
— Пойду, — поднялся инженер. — Поскорей возвращайтесь на работу. И в другой раз не спите на вырубках под Рагулей. Вырубка на солнцепеке, выжженная, как трут, — вы, городские, ни черта не понимаете в природе, но Лацо Татар мог бы быть умнее…
Мартин проводил его до пружинящих дверей в конце коридора. Когда возвращался, издали заметил — на скамейке что-то чернеет: голова Христа в терновом венце. Мартин открыл окно, чтоб окликнуть Бородача, но окна коридора выходили на задний двор.
Из репродукторов, рассеянных по всему городу, зазвучали позывные из Пятой симфонии: сводка германского главного командования…
13
Тротуар, раскаленный предполуденным солнцем, иногда будто прогибался под ногами Мартина.
Он поймал себя на том, что стоит перед рекламным щитом «Посетите Словацкий рай!». Стоит и разглядывает сплетение разноцветных линий, обозначающих дороги, словно собирается предпринять путешествие. Грабушице, Спишская Новая Весь, Клашториско — названия этих мест ничего ему не говорили.
Потом его проглотил рынок, кричащий красками: красный прибой помидоров, фиолетовые баклажаны, желтая фасоль… Назойливые зазывания баб за прилавками, мелкие ссоры, шутки торговок — все это образовало некий слитный звуковой фон, в который он и не вслушивался. Мартин не понимал, отчего ему так неприятны пестрые краски рынка; ярко освещенные пятна полотняных зонтов били прямо по глазам.
Навстречу шел беловолосый человек, судя по чертам лица — еврей. Мартин невольно уступил ему дорогу, но старый господин шел, ничего не замечая, с поднятой головой, его отсутствующий взгляд, исполненный странного величия, казалось, пренебрегал окружающей его суетой. «Наверное, врач», — подумал Мартин. Обернулся, посмотрел ему вслед — солнечные лучи, просвечивая сквозь слегка раздутые ветерком белые волосы, образовали как бы нимб над его головой; и тут Мартина осенила уверенность: врач, которому только что запретили врачевать…
Меж рыночных палаток поднялся ветер, высоко вздул флаг на мачте — на голубом поле белый круг с двойным красным крестом. Мартин повернулся спиной к пыли, поднятой ветром; теперь ему стало видно вдали белое здание больницы. С чувством освобождения Мартин купил зеленый перец, страшно жгучий. Несколько недель без зелени! Из какого-то протеста съел перец целиком.
Зашел в пивнушку; дверь с улицы в единственное помещение стояла настежь. Трактирщик нацедил ему жиденького мутного пива; пустой левый рукав трактирщика был засунут в карман пиджака. Через дверной проем виднелся кусок дощатого забора с белой полустершейся надписью: «Где вы, коммунисты?!» Надпись была небрежно замазана дегтем. Стоя меж двух каких-то цыган, Мартин в два глотка осушил кружку, но жжение в горле не прошло.
Он пошел дальше, рассеянно разглядывая товары в витринах и тотчас забывая о том, что видел. На доске у входа в старый дом прочитал: «Почтовое отделение». Прошел мимо, остановился. Нерешительно глянул на стену с облупившейся штукатуркой; вынул бумажник, пересчитал содержимое. Вернулся к почте, вошел, купил в окошке бланк денежного перевода. Тысячу крон. Фамилия получателя: Хедвика Данькова. Пражский адрес. Отправитель… Он огляделся по сторонам. У конторки бабка в платке с трудом выводит текст телеграммы, казенные загустевшие чернила не сходят с пера. У окошка какой-то человек ведет сложные переговоры насчет разрешения отправить письмо в Соединенные Штаты.
Мартин выглянул в окно: на противоположном тротуаре стоит полицейский. Вот его скучающее лицо слегка оживилось: у входа в кондитерскую собирался расположиться нищий. Блюститель порядка решительно качнулся на ногах, готовый пересечь улицу, но нищий убрался. Полицейский разочарованно зевнул.
В графе «Отправитель» Мартин написал: «Ян Грнчар, Грабушице».
— Разрешение, — сказала стареющая барышня за окном.
— Какое разрешение?
— Нельзя же посылать деньги в протекторат без разрешения!
— А где его получить?
— В Словацком Национальном банке. Только на нем нужно еще поставить печать германского уполномоченного при районной управе.
Мартин опять глянул в окно: полицейского уже не было.
Ян Грнчар, Грабушице… Мартин разорвал бланк, обрывки скатал шариком. Вышел с почты, сунул руки в карманы и, полный какой-то внезапной тревоги, отправился на автобусную станцию.
Часом позже автобус высадил его на перекрестке. По дороге с Рагули катил порожний грузовик; в последнюю минуту шофер узнал Мартина, резко затормозил, грузовик проехался юзом.
— Привет выздоравливающим! — высунулся шофер из кабины. — Через два часа я опять поеду наверх! — крикнул он. — Придави ухо часика на два, тогда отвезу! Все равно раньше попадешь, чем пешком!
Мартин кивнул.
— Если меня тут не окажется, значит, пошел пешком напрямик. Привет!
Мартин, не торопясь, двинулся вдоль долины; уже отсюда было слышно звенящее завывание циркулярной милы. Потом за деревьями мелькнула крыша лесной конторы. На лужайке по ту сторону ручья Мартин углядел белую шапочку; перешел ручей по камням: шампиньон, как булочка, серо-розовые чешуйки — совсем молодой гриб! А чуть подальше — другой, третий… Мартин очистил грибы ножиком — преподнесет пани Бородачовой в лучшем виде. Насколько Мартин успел узнать ее по рассказам, от простых грибов она, пожалуй, нос бы отворотила, — но такие изысканные грибы? Хотел спрятать их в карман, — карман уже оттопыривала голова Христа. Тогда он сделал узелок из носового платка. Узелок был полон.
В кустах на опушке леса что-то зашуршало. По звуку судя, что-то большое; серна? Мартин осторожно обошел кусты, увидел: на трухлявом пне сидит Адольфек. Сгорбившись, опустив между колен недвижные руки, уставился в одну точку, небритое лицо заплакано. Под ногой Мартина хрустнула ветка. Адольфек вытаращил на него покрасневшие глаза, вскочил и бросился в лес. Мартин, ничего не понимая, подошел к тому месту, где сидел дурачок. Там в землю был воткнут крестик из двух веток, связанных травинкой, перед ним плоский холмик из земли и листьев, на холмике белыми камешками неумело выложено изображение сердца. В головах могилки в землю была вдавлена модная
