Сверхдержава - Сергей Дедович

того, что держал ей руки, тот, что держал руки, подходит к Марине Михайловне сзади, перекатывает её по столу, чтобы она лежала на спине, теперь один из солдат держит Марину Михайловну за горло, второй за руки, третий разводит её длинные ноги и принимается ебать её пизду, Марина Михайловна плачет, стонет, мычит, уже не вырывается, он долго, тяжело ебёт её пизду, один из солдат даже успевает за это время снова возбудиться, он встаёт перед головой Марины Михайловны, свешивает её голову со стола и начинает ебать Марину Михайловну в рот – так, что его яйца шлёпают ей по носу и по глазам, тот, который ебёт Марину Михайловну в пизду, всё ещё продолжает это делать, когда тот, который ебёт её в рот, вытаскивает свой хуй и кончает Марине Михайловне на губы, в глаза, в нос, его сперма затекает в ноздри Марины Михайловны, та пытается избавиться от неё, сильно выдыхая, сперма надувается пузырями на её ноздрях, двое солдат гогочут, третий продолжает насиловать её пизду, он притягивает Марину Михайловну к себе и поднимает её голову, чтобы она смотрела ему в глаза, и Марина Михайловна смотрит ему в глаза, её лицо в слезах, в сперме, в смегме, в слюне и крови, под их слоем вздуваются синяки и ссадины, а солдат глядит ей в глаза и начинает кончать ей в пизду, вжавшись в неё что было сил, другие солдаты улюлюкают, Марина Михайловна смотрит ему в глаза и вдруг узнаёт его: этот солдат я – просыпаюсь в холодном поту, глубоко дыша, затемно, нащупываю тумблер настольной лампы, она не включается, в квартире нет электричества, наощупь иду в туалет, мочусь, подхожу к раковине, чтобы вымыть руки и, уже намылив их, понимаю, что в зеркале отражаюсь не я, поднимаю глаза, из стеклянной тьмы на меня смотрит он, даже его чуть заметный силуэт невообразимо узнаваем, «Стильная смерть, – говорит он мне, – это только для лучших, остальных поглотят братские могилы», – я едва могу открыть рот от ужаса, наконец мне удаётся сказать: «Что тебе нужно?» «Только любовь, – отвечает он, – мне нужна была только любовь, но разве мир щедр на любовь?» «Что тебе нужно от меня?!» – он смеётся, и смех разносится кислотно-режущими обертонами эхо в ловушке кафельных стен, я закрываю уши руками до тех пор, когда смех утихает, я отнимаю руки от ушей, ощущая на них тёплую влагу, тёмные капли падают в раковину, «Пиши своей кровью, – говорит он из зеркала, – роман о том, как идёт время, да позаботься о том, чтобы крови хватило – до встречи через двадцать пять лет», взревев, я изо всех сил бью лбом в зеркало, и он делает то же в тот же миг, теперь я вижу его лицо вблизи, через паутину трещин, через багровую пелену и синие вспышки, похожие на полицейские мигалки, расширенные зрачки в распахнутых до предела глазах, борода тьмы, клокочущий хохотом рот, ещё удар – и граница между двумя мирами будет уничтожена, я уверен, зажмурившись, я бью лбом в зеркало снова, осколки со звоном ссыпаются, но за ними лишь холод стены, а её мне головой не пробить, и я просыпаюсь в холодном поту затемно, холодными руками ощупываю уши и лицо, они целы, я не могу больше заснуть, помня каждую деталь, мне приходится смириться с тем, что так сегодня начнётся мой день, и не происходит ничего, что могло бы отвлечь меня от этого наваждения до самой ночи, на будущее утро становится лучше, но очередной ночью сон про солдат, насилующих Марину Михайловну, возвращается, и ещё раз, потом ещё, и я не вижу этому конца, не понимаю, что должно произойти, лишь усиливающееся дурное предчувствие струится чрез воду из крана, посуду, стены, окна, холодильник, унитаз, домофон, звонок в домофон, это водитель транспортной компании, он же грузчик – мощный потный седовласый телезритель – он поднялся в редакцию с накладными и первыми коробками с надписью «Проститутки на обочине», это печатный тираж книги Эриха фон Неффа, грузчик ставит коробки на пол с некоторой пренебрежительностью, точнее, выпускает их из рук, не донеся до пола, суёт мне накладные со словами: «Знал бы, что за литература, в жизни бы не повёз», – он кончает разгрузку, я подписываю документы, желаю ему всего доброго, он, чуть буркнув, удаляется, «А вашим дочерям книга бы понравилась», – думаю я, дом стоит, свет горит, из окна видна даль, так почему время стынет густым пресным холодцом, и я иду на открытый микрофон в Fish Fabrique, и там впервые нет Гумбарга, зато людей как никогда много, негде сесть и повесить пальто, едва нахожу, где встать, стою в верхней одежде, с гитарой за спиной, в чудовищной духоте замечаю прекрасную Викторию, она протискивается ко мне, приветствует меня объятием, сообщает, что моё выступление примерно через полчаса, уходит, я продолжаю стоять, вижу, как на сцену выходят обезумевшие от старости, непризнанности и плохого алкоголя поэты, их сменяют сомнительные музыканты, некоторые скотски пьяны, вся эта вакханалия подступает к моему горлу, ясно ощущаю, что меня и всех здесь обманули и заменили настоящую жизнь симулякром, какой-то художественной самодеятельностью, это ненастоящая сцена, ненастоящие поэты и стихи, в баре ненастоящие напитки, и сам бар ненастоящий, хотя и стоит возле настоящего вокзала, и это вызвало у меня приступ неконтролируемой агрессии и ненависти, такой сильной, какой я не испытывал раньше: я ненавижу и хочу уничтожить здесь всё, потому что всё здесь не так, как должно быть, я ненавижу состояние, в котором в стране России находится культура, в частности неформальная культура, ютящаяся в привокзальных кабаках, где нет ни гримёрки, ни вешалок для выступающих, я ненавижу то, что поэты и музыканты до седин выступают бесплатно в маленьких залах перед друг другом, умирают и разлагаются на этих жалких подмостках, в то время как деньги и слава достаются тем, кто умеет дорого продавать безвкусицу, которой и наполнено до краёв сознание моего народа, вынужденного считать такое искусство нормой, ненавижу самих поэтов и музыкантов, копошащихся в этой гнили, не могущих ничего сделать, чтобы изменить хоть что-нибудь, но больше всех ненавижу себя, пришедшего выступать сюда, в эпицентр самосжирания, очаг разложения искусства, ненавижу себя, толкающего независимое книгоиздание, как Сизифов камень, что растёт, словно ком снега, и будет день, когда он станет так велик, что я не выдержу его, и он проедется по мне и по всем, кто стоит рядом и верит в меня, и не будет больше ничего, так не