Сегамегадрайв - Сергей Дедович
Когда Амалия Михайловна ушла от меня, я начал сжигать блокноты, в которых писал. Рушил всё вокруг себя. Инстинкт самосохранения взял отпуск. Я много пил. 'Heavy Fuel' — каждый день как дешёвый вестерн.
Я сделал из этого расставания драму. Пытался вернуть Амалию Михайловну. Клялся ей в любви до гроба, совершал безумные поступки. Неважно, положительный это в итоге либо отрицательный опыт — это ярко, это на всю жизнь. Ты хоть что-то будешь помнить, когда будешь подыхать.
Но Амалия Михайловна не вернулась. А я понял, что страшно устал делать выставки художникам, которые не могут сами повесить картины, делать концерты музыкантам, которые не умеют сами подключать звук. Я понял, что начинаю перегорать. Точечным знаком, чтобы сменить обстановку, стал ковид.
В пандемию Голдфингер был вынужден продать свой хостел на Невском. Он подытожил, что за два года потратил на Гнездо четыре мульта. Голдфингер сказал обитателям Гнезда: Я больше не могу это тащить один, давайте что-то решать. Большинство ответили: Ты просто проебался и хуёво всё делаешь. И послали его подальше. Так закончилась ещё одна эпоха.
Мы с Голдфингером одновременно жёстко перегорели. Расставшись с Амалией Михайловной, я сутками заседал на кухне с гитарой и играл одну и ту же мелодию. Даже не мелодию — просто бренчал что-то на трёх струнах. Меня это успокаивало. А соседей раздражало. Соседи забирали у меня гитару и прятали её, но я её каждый раз находил и продолжал играть. Чувак, который жил через стенку от кухни, не выдержал, подошёл ко мне и начал шуметь. В конфликт живо включилось всё Гнездо. Голдфингер от греха подальше увёз меня в загородный дом в Лисьем Носу.
В Лисьем Носу мне понравилось. Я перечитывал черновики романа в недожжённых блокнотах. Ходил на берег залива, писал стихи, ел и спал — меня не касались тени прошлого. Но центра города всё же не хватало. С понедельника по среду я держался, а в четверг, как голодный пёс, срывался, прыгал на электричку и через сорок минут был уже в сердце Петербурга, где растрачивал накопленную энергию. Сливал её в мусорный бак — вместо того чтобы мстить у станка. Тратил все силы за два-три дня и побитой собакой возвращался в Лисий Нос зализывать ультрапохмелье и преодолевать надвигающийся абстинентный кошмар.
VII. Первый свэг
Первый снег был самым первым,
Ну логично, блядь, ведь он же первый,
Как он мог быть пятым третьим и вторым, —
так Годфингер пел «Три цвета» группы Сплин, на ходу меняя текст, когда мы жили в Лисьем Носу. Голдфингер тогда встречался с категорически ёбнутой нормикс-истеричкой. Такие нужны, вот что я понял. Каким бы ты ни был классным и развитым, может сложиться так, что тебе необходим именно такой человек. Тёлка Голдфингера мылась в душе, когда без предупреждения заявилась мама Голдфингера. Как видно, знакомить их сильно не входило в его планы. Он молча пошёл во двор, выкатил из сарая усталый велосипед без тормозов, сел на него и умчал вслед за облаками. Телефон с собой не взял.
Вернулся Голдфингер через пять суток, когда и его мамы, и подруги след простыл. Голдфингер рассказал, что проехал без тормозов восемьдесят километров в сторону посёлка Солнечное за двое суток. Когда не смог удерживать веки открытыми, снял номер в мотеле. Перезагрузился, вылежался и отправился назад.
Через несколько дней Голдфингер уехал из страны. Позже я узнал, что он в Индии, строит атомную электростанцию. У меня возник только один вопрос. Я позвонил Голдфингеру и задал его. Я сказал: «Те, кто позволил тебе строить атомную электростанцию, знают, что ты ебанутый вкрай?»
У тебя сложился успешный бизнес, и вместо того, чтобы жить в своё удовольствие, ты два года тусишь с маргиналами и хиппи на Литейном, в итоге теряешь бизнес и все деньги, продаёшь всю недвижимость и едешь в Индию строить атомную электростанцию. Моё почтение. Снимаю шлёпки. Внеземной поклон.
* * *
Как ни странно, Гнездо без Голдфингера выжило. Вселенная почти сразу поставила другого счастливчика на его место. Айтишник. Готовился уехать за рубеж, но оказался в Гнезде, и Гнездо его поглотило. Гнездо разваливалось, но айтишник включил доброго самаритянина и сказал: Ладно, я вкину свои деньги, найдём другую площадку. И они нашли площадку. Крутую, с бильярдом, в который никто не умел играть. Никто вообще не знал, что нужно делать. В Питере многие хотят что-то делать, а что и для чего — не понимают. Нет никаких шагов, только голое желание. Давайте снимем подвал, заведём туда музыкантов, закупим дешёвых пива и водки в алкомаркете «Крепкое и слабое» — вот будет охуенно. Ни разу это не было охуенно. Но это этап, который должен быть у любого деятеля, чтобы на своей шкуре ощутить, как делать не надо. С другой стороны, отработав год на кухне в Макдональдсе, вряд ли ты станешь поваром в ресторане молекулярной или атомной кухни.
Когда Гнездо высосало из айтишника все деньги и выплюнуло его, нашёлся другой. Всё продолжилось. Просто хренов «Джуманджи». Кто-то открывает эту коробку — и всем вокруг пиздец. Потом её находит кто-то другой, и франшиза перезапускается.
Удивился ли я, узнав, что очередным новым Гнездом занималась восемнадцатилетняя онлифанщица? Нисколько. Девка зарабатывала на своих дрочерах по сто шестьдесят кусков в неделю и могла себе позволить снимать место, где люди жили, занимались йогой, делали выставки и вечера поэзии. Гнездовчане продолжили делать всё, что мы с Голдфингером им завещали, но уже в каком-то своём ключе. Выглядело это мрачно. В какой-то момент я приехал в гости к скульптору Безнаказову, а в Гнезде кроме него были уже одни малолетние вебкамщицы и вебкамщики, круглыми сутками порющие мефодий[10]. Куча унюханных разноцветных детей с ночи до зари дрочит на вебки. Окончательно поехавшие геи целуются с лесбиянками, тем утверждая традиционные ценности. Такое арт-пространство.
А скульптор Безнаказов в итоге сел в тюрьму. Малолетки подговорили
