Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн
1Официант, быстрее, быстрее! (фр.)
Кто-то взял его сзади за плечо. Голос тихо сказал: «А теперь пошли!» – и через испуганно открывшийся им в карнавальной суматохе проход увел его прочь, к выходу.
Андреас и Нильс шли вместе вниз по красному коридору. Их никто не остановил. Андреас положил руку на плечо истекающего кровью. Нильс безвольно, словно в смертельной усталости, прислонился к нему, накинув на ходу пальто. Андреас почти испугался этого чужого взгляда, казавшегося загадочно устремленным в пустоту.
Между тем в зале вокруг Герты Хольстрем образовалась робкая толпа. Герта сидела на полу, как жалкий побитый школьник, обливаясь кровью и всхлипывая в свои большие руки.
4.
Потом они сидели вдвоем, рядом, в темном трясущемся автомобиле. «Теперь тебе к ней нельзя», – сказал Андреас, не решаясь посмотреть на него. Но тот уже смеялся, хотя странным смехом, какого Андреас никогда еще от него не слышал. «Нет, – сказал он, – теперь нельзя».
Андреас спросил его: «А что теперь? Ты знаешь, что будешь теперь делать?» – но ответа не услышал.
Нильс насыпал себе из пакетика на тыльную сторону ладони белого кокаину. Он осторожно поднес руку к носу и втянул порошок.
Андреас больше не решался заговорить с ним. Так вот почему его взгляд был таким потемневшим! Вот почему он сидел так тихо, так необъяснимо тихо и отрешенно рядом с ним. Андреас вспомнил маленького Бориса, который кротко и оцепенело сидел в «Райском садике», ожидая, пока его кто-то возьмет с собой.
Но Андреас все же заговорил с ним. «У тебя будет ребенок, – сказал он непосредственно и нежно прикоснулся к его руке, – слышишь, у Франциски скоро появится ребенок от тебя. У нас будет сын».
Покачиваясь от езды, Нильс сидел, погрузившись в себя. Кровь на его лбу остановилась, волосы висели сосульками. На полуоткрытых губах, которые, казалось, пили темноту, виднелась улыбка: неискоренимая, неудержимая, неопределенная. Пальто висело на нем большими складками, как накидка крестоносца. Испорченный галстук болтался, туфли с вырезом были грязны.
О чем говорила эта улыбка, что она знала? Улыбалась она ребенку, который был зачат и должен был появиться на свет? Или это была всего лишь оцепенелость от яда?
Андреасу хотелось думать, что в этой блаженной отрешенности содержится таинство одинокого тела – сладкая тайна тела.
Нильс неожиданно крикнул шоферу, чтобы тот остановил машину: он хочет выйти и прогуляться – здесь находится рынок.
Шофер, привыкший к разного рода чудачествам, ничего не говорит, берет деньги и уезжает. «Да, les Halles1– это лучший во всем Париже», – говорит Нильс быстро, но все еше удивительно тяжелым языком. «Лучший – во всем Париже», – повторяет он и коротко смеется.
1Крытый рынок (фр.)
В своем черном пальто-накидке он стоит посреди улицы. Шляпу он уже где-то потерял. Он не пьян, но в его движениях есть что-то развязное, и по его глазам ничего нельзя понять. Андреас размышляет совершенно о другом – о дурном белом порошке, о крови, сочащейся на лбу, но после небольшой паузы он неожиданно произносит, да и то лишь, чтобы что-то сказать: «Les Halles – это же «чрево Парижа». Но Нильс сказанное даже не улавливает. «Ну, пошли», – говорит он кратко, и они идут вниз по улице.
Улочка, по которой они идут, совсем узкая, но и на ней уже выставлены горы зелени. Совсем рядом улочка выходит на площадь, уже виден ее свет.
Нильс разговорчив и шумен. Он покупает у седой сморщенной бабки, которая зорко следит за своей зеленью, чтобы ничего не украли, пучок редиски – маленький пучочек из огромной горы – и вгрызается в нее так, что раздается громкий хруст. С испанским продавцом фруктов он торгуется из-за апельсинов, нототупрямо не хочетуступать и уверяет, что ночью это якобы запрещено. Нильс на слабом французском приводит в пример седую старушку, которая с готовностью торговалась, продавая редиску, но южанин, скептически склонив голову, поднимает свою плоскую ладонь в горьком жесте еврейского сомнения, как будто хочет намекнуть на то, как потрясающе много обмана еще встречается на этой земле. Несолоно хлебавши Нильс движется дальше. В маленьком кабаке он собирается выпить шнапсу, заходит туда, а растрепанные женщины за стойкой смеются, потому что его белый галстук болтается распустившись. Но он, опершись о стол напротив, смеется вместе с ними и даже спрашивает, поднося ко рту черноватый стакан со шнапсом: «Nous sommes dreles, n’estpas?»1 – и заставляет Андреаса выпить. Но вежливые барменши хихикают, отмахиваются от него: «Oh, pourquoi – pourquoi, Messieurs? Pourquoi dreles? Mais non, Messieurs»,2 – при этом они сотрясаются от смеха, и парни, выпивающие в глубине зала, тоже смеются, смеется и толстый красный хозяин заведения.
1 Вообще мы забавны, не правда? (фр.)
2 Но почему? Месье, почему забавные? Вовсе нет. (фр.)
Но потом Нильс и Андреас выходят на площадь, которая неестественно светла в лучах фонарей. На какое-то мгновение оба останавливаются, как будто сомневаясь в действительности того, что видят. Это как будто маленький заколдованный торговый городок, в котором ночной порой среди пестрых фруктов и овощей в ярком свете движутся руки. О сказочное трудолюбие!
Вот сидят женщины, округлые и смешные, в платочках, и стерегут кучки аппетитных, изящных по форме картофелин. Маленькие серые мужики снуют туда-сюда с тачками, доверху наполненными кочанами капусты. Повсюду здесь разгружают продукты питания, выкладывают и сортируют.
Сейчас около четырех или половины пятого. В ночном небе уже просыпается рассвет. Очень низко, сначала пурпурно возникает он из черноты и разливается над землей. В своей пылающей чистоте небо перед восходом так же невинно, как и в прозрачный час после заката, когда день и ночь соприкасаются друг с другом в неторопливой нежности.
Вот большие черные сводчатые входы, ведущие в залы, где днем идет торговля. Вот рыбный рынок. А вот Нильс и Андреас молча проходят рука об руку мимо кровавых говяжьих туш, которые, зияя вспоротыми животами, висят длинными тесными рядами.
