Михаэль - Герман Банг

Въ первую зиму въ Римѣ, — сказалъ учитель и засмѣялся, — ты никогда не возвращался вечеромъ домой; ты цѣлыя ночи напролетъ просиживалъ въ Колизеѣ на каменныхъ скамьяхъ, пока отъ холода не схватилъ лихорадку.

Михаэль вступилъ въ разговоръ.

— А помнишь Норвегію, — сказалъ онъ, — гдѣ ты заболѣлъ — оттого что восемь часовъ стоялъ на льду фіорда и писалъ этюды, а между тѣмъ твои ноги были укутаны въ толстые бѣлые носки.

Учитель смѣялся.

— Боже мой, чѣмъ только насъ тамъ ни кормили. — И вскорѣ прибавилъ: — Было бы гораздо лучше самимъ готовить, какъ въ Алжирѣ — помнишь, какъ мы жарили себѣ на вертелѣ мясо…

Учитель снова замолчалъ, послѣ чего сказалъ, глядя въ пространство: — А все-таки нѣтъ ничего прекраснѣе пустыни.

— Да, — сказалъ Михаэль, выраженіе лица котораго мгновенно измѣнилось.

Разговаривая объ Алжирѣ и объ Египтѣ, учитель внезапно взглянулъ на золотую лавровую вѣточку, все еще торчавшую въ его петлицѣ; и онъ вынулъ ее изъ петлицы и подалъ Михаэлю.

— Хочешь ее? — спросилъ онъ.

Но Михаэль, который вновь задумчиво глядѣлъ на скатерть, сказалъ: — Что мнѣ съ нею дѣлать? Она предназначена тебѣ.

— Да, это правда, — сказалъ учитель и золотая вѣтка съ жемчугами выскользнула у него изъ руки и беззвучно упала на скатерть.

Жакъ принесъ кофе.

— Поставь мой кофе на каминъ, — сказалъ учитель: — у меня мерзнутъ ноги.

— Прости, — сказалъ онъ Михаэлю, который очищалъ себѣ яблоко, и онъ всталъ изъ-за стола, чтобы сѣсть къ огню.

— Учитель, хорошо бы вамъ снять сапоги, я принесу вамъ ваши туфли.

— Благодарю, — сказалъ Клодъ Зорэ, и мажордомъ принесъ ему туфли и помогъ ему.

И Михаэль также всталъ изъ-за стола. Прислонившись о плиту камина, онъ долгимъ взглядомъ обводилъ комнату — пока глаза его не остановилисъ на учителѣ.

Какимъ блѣднымъ казалось его, лицо освѣщенное свѣтомъ канделябръ, когда онъ сидѣлъ передъ каминомъ, положивъ ноги на желѣзную рѣшетку.

И внезапно Михаэль сказалъ: такъ, словно у него ежеминутно мѣнялось настроеніе: — Дай, я погрѣю тебѣ ноги.

И онъ нагнулся, опустился на колѣни и принялся растирать своими руками ноги учителя, какъ онъ, бывало, дѣлалъ это раньше: — Благодарю, другъ мой, — сказалъ учитель.

— Это согрѣваетъ, — сказалъ Михаэль, продолжая дальше.

— Да, — отвѣчалъ учитель, и вскорѣ прибавилъ: — Будь теперь подъ моими ногами песокъ пустыни.

— Да, — сказалъ Михаэль, внезапно выпу ская ногу учителя.

— Мнѣ хочется немного отдохнуть, — сказалъ учитель: — Кажется, я переутомился. — И обернувшись къ мажордому, онъ сказалъ „Зажги въ библіотекѣ свѣтъ“. — Прощай, другъ мой — и онъ послѣдовалъ за мажордомомъ.

Когда мажордомъ вернулся, Михаэль все еще стоялъ въ столовой.

— Отъ кого эта лавровая вѣтвь? — спросилъ Михаэль.

— Кажется, отъ одной англичанки.

Быстрый румянецъ скользнулъ по лицу Михаэля: — Гм… — сказалъ онъ: — Не скажу, чтобы она была красива.

Онъ вошелъ въ гостиную.

Спѣшнымъ, мѣрящимъ взглядомъ оглядѣлъ онъ комнату. Нѣтъ — ничего не подѣлаешь. Деньги достать необходимо. Теперь, когда весь свѣтъ узнаетъ, что императоръ не пришелъ имъ на помощь. А въ сущности: что тутъ особеннаго — кому это можетъ повредить? Клодъ никогда не интересуется использованными этюдами. А алжирскіе этюды теперь имѣютъ большую цѣнность — громадную цѣнность. Господинъ Лебланъ это знаетъ. Онъ спокойно повѣритъ своимъ собственнымъ глазамъ и ушамъ — а кромѣ того, онъ же присутствовалъ на сегодняшнемъ „торжествѣ“.

А Лебланъ хитеръ. Лебланъ не сдѣлаетъ глупости. Лебланъ подождетъ продавать, хотя бы даже до смерти Клода — до самой его смерти.

Внезапно Михаэль, какъ вкопанный, остановился передъ электрическимъ канделябромъ: Да, если бы Клодъ умеръ…

Михаэль взбѣжалъ по лѣстницѣ. Поворотомъ включателя, онъ мгновенно освѣтилъ всѣ лампы въ мастерской.

Совершенно вѣрно — вотъ они, эти этюды. Тутъ лежитъ папка. Вотъ они, всѣ на перечетъ.

Онъ сосчиталъ ихъ, и все же считалъ безсознательно… ибо, какъ всегда, когда онъ чѣмъ-нибудь приходилъ ей на помощь, его какъ пожаръ охватывала эта жгучая жажда обладанія Люціей.

Затѣмъ онъ захлопнулъ папку и ушелъ. Часъ спустя пришелъ Чарльсъ Свитъ.

— Какъ дѣла? — спросилъ онъ мажордома въ вестибюлѣ.

— Учитель отдыхаетъ, — отвѣчалъ Жакъ. — Но я доложу о васъ.

Чарльсъ Свитъ направился въ гостиную; вскорѣ туда же пришелъ и Клодъ Зорэ.

— Мнѣ хотѣлось еще разъ повидать тебя сегодня, — сказалъ Свитъ, пожимая ему руку.

— И ты совершенно одинъ? — спросилъ онъ, садясь въ кресло.

— Да, — отвѣтилъ учитель и зажегъ свѣтъ, — я одинъ. Кому же быть со мною?

Чарльсъ Свитъ провелъ рукой по своему лицу: — Ты, вѣроятно, усталъ? — сказалъ онъ.

И онъ заговорилъ о сегодняшнемъ днѣ, о томъ: что сказалъ тотъ, что сказалъ этотъ, о всѣхъ тѣхъ, кто присутствовалъ. А вѣдь никого не хватало, абсолютно никого, сказалъ онъ, — весь Парижъ былъ налицо.

— А гдѣ Адельскіольдъ? — спросилъ онъ внезапно.

— Не знаю, — отвѣтилъ учитель.

— А англичане, — продолжалъ Свитъ, — были увлечены болѣе всѣхъ. Они положительно неистовствовали, скажу я тебѣ, — ну прямо дикіе какіе-то.

Чарльсъ Свитъ умолкъ на мгновеніе, а мысли его въ это время работали: — Мнѣ кажется, въ смыслѣ техники тебѣ еще никогда не удавалось создавать что-нибудь болѣе прекрасное, чѣмъ воздухъ въ картинѣ „Іовъ“.

— Я использовалъ свои алжирскіе этюды, — сказалъ учитель.

— Да, ты мнѣ уже говорилъ объ этомъ. Воздухъ великолѣпенъ. Гдѣ эти этюды? Я ихъ никогда не видѣлъ.

— А мы ихъ сейчасъ розыщемъ, — сказалъ учитель.

И они поднялись наверхъ, въ мастерскую.

— Здѣсь зажженъ свѣтъ, — сказалъ учитель.

Всѣ электрическія лампочки продолжали еще горѣть.

— Они должны быть вотъ тутъ, — сказалъ онъ, подойдя къ полкѣ. Онъ началъ рыться въ папкахъ. Свитъ послѣдовалъ за нимъ.

— Нѣтъ, тутъ ихъ нѣтъ, — сказалъ Клодъ Зорэ, все еще искавшій: — И здѣсь ихъ нѣтъ…

— Нѣтъ, тоже нѣтъ…

Руки учителя внезапно начали дрожать, въ то время какъ онъ перебиралъ папку за папкой.

— И здѣсь ихъ нѣтъ, — сказалъ онъ — и руки его уронили папку, которую они держали.

— Но они должны быть, — сказалъ Чарльсъ Свитъ, который искалъ такъ же, какъ и учитель.

— Но Клодъ Зорэ не шевельнулся. Потомъ онъ сказалъ и, казалось, точно языкъ отказывался ему служить: — Я спрошу у Жака.

И онъ сошелъ