Город ночных птиц - Чухе Ким

– Ты не можешь мне позволить хоть раз побыть счастливой с друзьями? – спрашиваю я, отходя в сторону с Дмитрием.

– «Побыть счастливой»? Говоришь как иностранка. – Он выдавливает нелепый, полный презрения смешок. – Я пытался до тебя дозвониться. Нашли замену Тхэхёну. Но мне важно понять, готова ли ты к этому.

Мрачное и многозначительное выражение лица Дмитрия подсказывает мне, кого он имеет в виду.

– Это безумие, – наконец отвечаю я.

– Не безумие. Ты танцевала с ним чаще остальных. Вместе вы – самый прославленный дуэт в мире после Фонтейн и Нуреева. Вы танцевали в «Жизели» лучше, чем кто-либо из ныне живущих.

– Мы некрасиво расстались.

– С твоих слов. Занятно, что он никак не высказался на этот счет. – Дмитрий усмехается.

– А что он сказал? – Я не могу удержаться от этого вопроса, и он драматично закатывает глаза.

– Заявил, что всегда будет с тобой танцевать.

– Дашь мне немного времени подумать?

– Хорошо. Жду твой ответ до девяти утра завтрашнего дня. После мы либо ставим Сашу, либо отменяем твое выступление.

В последний раз я видела Сашу через неделю после отъезда Дмитрия из Парижа. У труппы уже начались летние каникулы. Саша предлагал съездить на Корсику или еще куда-нибудь, где мы могли бы целыми днями валяться и плавать на мелководье, оставаясь со смуглыми спинами и белыми животами, как некоторые виды рыб. Я отказалась, прикрываясь расплывчатыми отговорками. Я не устроила Саше разнос, но и счастье изображать не собиралась. Сначала Саша расстроился – а потом, похоже, вздохнул с облегчением, что ему не нужно было ни о чем беспокоиться. Мы остались в Париже, который накрыла тепловая волна, в дальнейшем получившая название «Люцифер». Все поверхности в квартире стали теплыми на ощупь, даже столовое серебро и тарелки в шкафчиках и плитка в ванной. При выходе на улицу нас обдувал, будто из реактивного двигателя самолета, поток горячего воздуха. Сена усохла до густой, липкой жижи. Даже Лувр закрыли, когда сломалась система вентиляции. А на Корсике, как утверждали в новостях, бушевали лесные пожары.

На одиннадцатый день жара наконец-то спала. Все, кто оставался в городе в это время, ощущали себя успешно выдержавшим осаду гарнизоном. Тот первый свежий день, полный надежд и мягкой лазури, которая венецианским стеклом пронизывала привычный золотистый смог, вышел небрежным, исступленным. Людям приносили чужие заказы в ресторанах, машины ставили в неположенных местах, а женщины не надевали лифчики под платья. Громко гремела музыка, и около трех часов дня началось распитие спиртного. Саша, который после возвращения из вынужденного отпуска стал еще больше нагружать себя, отправился в фитнес-центр на силовую тренировку. Его ожидал гала-концерт в Омане. Я не помню, о чем мы говорили или как он выглядел, когда ушел. Каким-то образом мы достигли молчаливого согласия и выстраивали наши графики так, чтобы избегать друг друга в допустимых пределах, словно вежливые сожители, которых, кроме квартиры, ничего не связывало.

Я лежала в постели, пытаясь решить все ту же дилемму, которая сводила меня с ума несколько недель. Но каждый раз, когда я мусолила эту тему, грани предположений и воспоминаний неизменно затушевывались. Я ощущала потребность всласть посмаковать и выжать все соки из моей боли, пока от той ничего не останется. Я наконец-то начинала понимать: мне необходимо как можно больше отстраниться от реальности. Запрятать истинную себя подальше, чтобы она не осталась с травмой. Мне говорили, что моя душа вырывалась из-под кожи и озаряла всю сцену, даже весь зал. Теперь же мне хотелось прямо противоположного: чтобы моя душа схоронилась поглубже, ужалась до ничтожности.

Завибрировал телефон, и я перекатилась на другую сторону кровати, чтобы взять его. «Давно не общались, – писал Леон. – Приходи ко мне в новый бар». За годы нашего знакомства он никогда не связывался со мной первым. Я перепроверила название и адрес бара и стала собираться. После недолгих раздумий я остановилась на джинсах, полупрозрачном черном топе и легком блейзере. Наряд получился чересчур теплым для вечера, но в самый раз для прохладной ночи.

Перепрыгивая через ступеньки, я вспомнила, что Габриэль тоже уехал в отпуск. На дорогах было всего несколько машин – предположительно они направлялись за город. Даже туристы, похоже, схлынули из столицы, испугавшись рекордного потепления. Я пошла на север, надеясь поймать такси.

В паре кварталов от нашего дома, перед оживленным винным баром, мужчина и женщина пристраивали прокатные велосипеды от «Велиб» у стойки. Я поинтересовалась, как арендовать велосипед. Они начали неохотно отвечать, и вдруг женщина вскрикнула:

– Ой, вы же Наталья Леонова? – Она оказалась поклонницей балета и в следующие десять минут объяснила мне все, что нужно было знать о прокате велосипедов в Париже, и забросала меня вопросами. Сделав несколько совместных фотографий, я поехала на Монмартр, играя по дороге в прятки с белыми куполами Сакре-Кёр, которые то показывались, то скрывались из виду. Я поняла, что проблема не в расстоянии, а в уклоне. В сущности, Монмартр по форме представляет собой цилиндр, и подъем в гору оказался не таким приятным, каким я его запомнила, сидя за спиной Леона на скутере. Я спрыгнула с велосипеда и прошла мимо Мулен де ла Галетт. Я продолжила восхождение уже по лестнице – на ее верхушке располагался небольшой театр, чью известковую стену покрывал пышный плющ. На неприметной площадке справа от меня сидела пятерка друзей – мальчики и девочки – продолжение толпы на ступенях Сакре-Кёр, которые облюбовали скучающие, назойливые, развязные подростки. И снова я обратила внимание, что нигде в мире молодежь не боится быть слишком громкой. Смеющиеся голоса легко прорывались через охлаждающийся, темнеющий воздух.

Я повернула налево у театра и остановилась на самом верху серпантина – просторного и при этом незаметного проспекта. По обе стороны дороги выстроились блеклые особняки в стиле ар-деко, грациозные, величавые, похожие на стаю лебедей. Пока я стояла там, на улице разом зажглись все фонари. Из-за этого я почувствовала себя взволнованной, грустной и одинокой.

На полпути вниз по каменной мостовой я нашла место, адрес которого мне прислал Леон. Бар был спрятан вдали от проспекта за черными металлическими воротами. Я набрала код. По сигналу дверца открылась и вывела меня на гравиевую дорожку, окруженную благоухающими кустами жасмина с лоснящимися темными листьями. Дорожка утыкалась в сад, где за столиками расположились гости. Гобелен городских огней разворачивался прямо у их ног. Над городом возвышалась Эйфелева башня, сиявшая особенно ярко в пунцовом ночном небе. Я залюбовалась видом, а затем пошла ко входу на террасу.

Бар находился внутри, в подвальном этаже бутик-отеля.