Декабристы. Мятеж реформаторов - Яков Аркадьевич Гордин
Затем, пожелав всякого благополучия, остаюсь с истинным высокопочитанием
Вашего сиятельства Милостивого государя нижайший преданный покорный слуга брат[47]».
«Брат» – это, естественно, «масонский след»…
По поводу этого уникального документа после окончания следствия над декабристами заведено было «Дело о письме от неизвестного, коим граф Милорадович приглашался к злонамеренному действию». Дибич отправил письмо военному министру Татищеву на экспертизу. Эксперты военного министерства сличили почерк неизвестного «брата» с почерками недавно осужденных государственных преступников, но идентичного не нашли…
Письмо это дает возможность для обширного и содержательного социально-психологического анализа. Это яркий знак умершей веры в правительственные реформы, свидетельство жажды перемен и готовности каждого мыслящего и совестливого человека на свой страх и риск заняться переустройством жизни.
Конечно, в письме этом есть некоторые странности – автор его почему-то считает, что Милорадович был еще «малолетним» во времена Наполеоновских войн. Мы не будем заниматься этими странностями. Мы не будем вдаваться в гадания относительно личности автора – можно заподозрить его в безумии, можно – в излишней наивности. (В попытке мошенничества – вряд ли.) Но если представить себе купца-самоучку, два десятилетия занимавшегося ненавистным ему торговым делом, одушевленного масонской идеей совершенствования мира, при этом насыщавшего свой ум чтением исторических сочинений, человека, пришедшего к идее абсолютной ценности гражданской добродетели, по особенностям своей судьбы и профессионального мышления считающего денежный залог естественным знаком доверия к компаньону, – то все становится на свои места.
Для нас в данном случае важны два момента.
Во-первых, то, что Милорадович явно не сделал никаких попыток искать своего корреспондента. А сделать это было весьма просто, допросив извозчика, который привез письмо и ждал ответа. Если бы он сделал это, то следы обязательно остались бы и не было бы надобности производить розыск после его смерти.
Во-вторых, и это главное, – взыскующий справедливости мечтатель из третьего сословия счел именно Милорадовича подходящим компаньоном для изменения «всенародных законов» и спасения России (под Европой он, бесспорно, подразумевает именно Россию. Это тоже одна из странностей письма). Состоятельный купец – у «брата» есть собственный дом и капитал – мог встречаться с Милорадовичем, который как генерал-губернатор занимался и делами купечества. Но скорее всего, он доверился общественной репутации Милорадовича.
Общественная репутация – вот что здесь главное. Общественная репутация бывает неточной, но всегда содержит в себе определяющие черты личности.
Репутация Милорадовича как человека, которому можно предложить тайный союз для борьбы с несправедливостью, представление о нем как о «русском Баярде» – рыцаре без страха и упрека, вкупе с азартной авантюристичностью характера и безвыходностью положения, в которое загнал себя граф, – все это делает предлагаемую ситуацию альянса генерал-губернатора и умеренного крыла тайного общества вполне правдоподобной.
День 13 декабря
На рассвете этого дня за тысячи верст от столицы – в Тульчине, где располагался штаб 2-й армии, был арестован полковник Пестель. Дибич начал разгром Южного общества.
В Петербурге об этом знать, разумеется, не могли, но и там для вождей тайного общества день начался тревожно. Утром Рылеев оповестил своих соратников о встрече Ростовцева с Николаем и, стало быть, о том, что великий князь предупрежден о возможном мятеже. (Любопытно, что лица, которым Ростовцев непосредственно сообщил о своем поступке, на следствии о том молчали. Оболенский вспоминал Ростовцева исключительно как члена общества, которому он отдавал распоряжения, а в рылеевском деле имя Ростовцева вовсе не упоминается.) Как реагировали руководители заговора на акцию «благородного предателя», мы узнаём со слов Штейнгеля, Александра и Николая Бестужевых.
Штейнгель показывал: «…13 числа он (Рылеев. – Я. Г.) мне объявил, что Ростовцев предварил государя, и показал мне его черновое письмо и самый разговор его с государем, кои Ростовцев ему доставил, вероятно для того, чтобы их остановить. Я спросил: „Что вы теперь думаете, неужели действовать?“ – „Действовать непременно, – отвечал он, – Ростовцев всего, как видишь, не открыл, а мы сильны, и отлагать не должно“».
Странное впечатление производит этот диалог. В вопросе Штейнгеля – осторожная надежда, что все кончится мирным образом, в ответе Рылеева – бодрость и решимость, как будто акция Ростовцева пошла на пользу обществу. Он уверен, что Ростовцев не выдал ничего существенного.
Александр Бестужев пишет несколько иначе: «В тот же день я узнал, что он писал письмо к ныне царствующему императору. Сначала он обманул Оболенского, сказав, что будто бы Николай Павлович журил его за какие-то стихи, а потом отдал и письмо, но настоящее ли, мы сомневались, и это еще более придало нам решимости».
Николай Бестужев: «…дошло до сведения нашего, что г. Ростовцев, имев прежде наше доверие, письменно отнесся к самому императору о существовании общества. Сие решило нас назначить во время присяги собрание на площади близ Сената». В другом месте: «…внезапное известие, что общество уже обнаружено письмом г. Ростовцева к его высочеству Николаю Павловичу… решило нас поступить так, как то показало несчастное 14 декабря».
Очень все же странно. Почему о таком экстраординарном событии, как предательство доверенного члена тайного общества, друга одного из лидеров, наглухо молчат самые осведомленные лица? Оболенский демонстративно называет Ростовцева в ряду тех, кто никого не предавал и старался выполнить ответственные поручения, – называет не через двадцать лет, а через несколько дней или недель после восстания. И неужели Оболенский в своем христианском всепрощении дошел потом до такой благостности, что не только не упрекнул своего друга и сподвижника, подло воспользовавшегося его доверием, но и вступил с ним в дружескую переписку?
Почему Николай Бестужев противоречит Рылееву (в передаче Штейнгеля), говоря, что Ростовцев сообщил императору о «существовании общества»? Из двукратного утверждения о том Николая Бестужева явствует, что он не знал содержания письма Ростовцева, которым располагал Рылеев. А в воспоминаниях, созданных уже на поселении, получив сведения, наверно от Оболенского, он пишет, что в
