Доспехи света - Кен Фоллетт

Он предложил ей руку, и она легко оперлась на его рукав, дружелюбно, но не интимно, пока они пересекали кладбище.

Она никогда прежде не говорила с ним так ласково, объясняя при этом, почему никогда не станет его возлюбленной. «Не понимаю я женщин», — подумал он.

Они подошли к могиле его отца. Он опустился на колени у надгробия и убрал с земли мусор: мертвые листья, клочок тряпки, голубиное перо, скорлупу каштана.

— Полагаю, я тоже похож на своего отца, — сказал он, вставая.

— В этом, возможно. Но вы так благородны. Это делает вас грозным.

Он рассмеялся.

— Я не грозный, хотя и хотел бы им быть.

Она покачала головой.

— Скажем так, я бы не хотела быть вашим врагом.

Он заглянул в ее широкие серые глаза.

— И женой, — грустно сказал он.

— И женой. Мне жаль, Эймос.

Он страстно желал ее поцеловать.

— Да, — сказал он. — Мне тоже жаль.

*

Кингсбриджский театр выглядел как большой особняк в классическом стиле с рядами одинаковых окон. Внутри был большой зал со скамьями на плоском полу и приподнятой сценой на одном конце. Вдоль стен располагались балконы, поддерживаемые деревянными столбами. Самые дорогие места были на сцене, и Эймосу казалось, что богато одетые люди там тоже являлись частью представления.

Первой пьесой вечера был «Венецианский еврей», и на расписном заднике виднелся прибрежный город с кораблями и лодками. К Эймосу подошла и села рядом Элси. Они уже больше двух лет вместе вели воскресную школу и стали теперь близкими друзьями.

Эймос никогда не был на Шекспире. Он видел в театре балет, оперу и пантомиму, но драму он смотрел впервые, и с нетерпением этого ждал. Элси уже видела Шекспира и читала именно эту пьесу.

— На самом деле она называется «Венецианский купец», — сказала она.

— Полагаю, билеты лучше продаются, если в названии «еврей», а не «купец».

— Наверное.

В Комбе и Бристоле были евреи, в основном занимавшиеся реэкспортом. Они покупали табак из Вирджинии и перепродавали его на европейском континенте. Многие их ненавидели, но Эймос не понимал почему. Разве они верили не в того же Бога, что и англикане с методистами?

— Говорят, Шекспира трудно понять, — сказал Эймос.

— Иногда. Язык старомоден, но если слушать внимательно, он все равно трогает до глубины души.

— Спейд говорит, там бывают жестокие сцены.

— Да, порой кровожадные. В «Короле Лире» есть одна сцена…

Эймос увидел, как вошла Джейн Мидуинтер.

Элси оставила тему Шекспира.

— Вы знаете, что Джейн порвала с бедным Рупом Андервудом? — спросила она.

— Да. Он очень озлоблен.

— И что она себе думает? Она два года водила этого беднягу за нос, а теперь просто отшила, как дурного слугу.

— Руп не очень богат, а она хочет жить в достатке. Многие этого хотят.

— Могла бы догадаться, что вы станете ее оправдывать, — сказала Элси. — Эта девица не знает, что такое любовь.

Эймос пожал плечами.

— Не уверен, что знаю я.

— Несчастен тот, кто влюбится в Джейн.

Критика Элси в адрес Джейн заставила Эймоса почувствовать себя неловко. Он сказал:

— Джейн из тех женщин, которые нравятся мужчинам и не нравятся женщинам. Не понимаю почему.

— А я понимаю.

Зрители затихли, и Эймос указал на сцену, с облегчением уходя от спора. Появились трое актеров, и один из них произнес:

— Поистине, не знаю, отчего я так печален.

— А я знаю, отчего печальна я, — сказала Элси.

Эймос задумался, что она имела в виду, но его захватила пьеса. Когда Антонио объяснил, что все его состояние вложено в корабли, находящиеся сейчас в море, Эймос прошептал Элси:

— Я понимаю, каково это, когда у тебя в пути ценный товар, и ты до смерти боишься за его сохранность.

Во второй сцене, когда Порция жаловалась, что ей не позволено самой выбрать мужа, а придется выйти за победителя состязания, в котором нужно выбрать правильный ларец из трех — золотого, серебряного и свинцового, — он почувствовал беспокойство.

— Зачем ее отцу такое придумывать? — сказал он. — В этом нет никакого смысла.

— Это же сказка, — ответила Элси.

— Я слишком стар для сказок.

Все ожило, когда в третьей сцене появился Шейлок. Он вылетел на сцену с накладным носом и в парике, похожем на огненно-рыжий куст, и когда публика загудела, он подбежал к краю сцены и зарычал на них. Поначалу над ним смеялись. Затем настал момент, когда он согласился одолжить Антонио три тысячи дукатов при условии, что если Антонио не вернет ему долг вовремя, то заплатит неустойку.

— Пусть неустойкой будет назначен фунт твоей же прекрасной плоти, что будет вырезан и взят из той части твоего тела, какая мне будет угодна, — со скрытой злобой произнес Шейлок.

— Он никогда на это не согласится, — сказал Эймос, а затем ахнул, когда Антонио ответил: — Согласен, клянусь, я подпишу такой договор.

Во время антракта был балет, но большая часть публики его проигнорировала, предпочтя размять ноги, купить еды и напитков и поболтать с друзьями. Элси куда-то исчезла. Гул множества голосов перерос в рев. Эймос заметил, что Джейн прямиком направилась к виконту Нортвуду. Она была бесстыдной карьеристкой, но Генри Нортвуд, казалось, не возражал. Эймос подошел ближе, чтобы услышать, о чем говорит Джейн.

— Мой отец говорит, что мы не должны ненавидеть евреев, — сказала Джейн. — А вы что думаете, лорд Нортвуд?

— Не могу сказать, что жалую иностранцев любого толка, — ответил тот.

— Я с вами согласна, — сказала Джейн.

«Джейн согласится со всем, что скажет Нортвуд», — кисло подумал Эймос. На самом деле она не ненавидела евреев, просто обожала аристократов.

— Англичане лучше всех, — сказал Нортвуд.

— О да. И все же я хотела бы путешествовать. Вы бывали за границей?

— Я провел год на континенте. Подхватил несколько слов по-французски и по-немецки, купил несколько картин в Италии.

— Счастливчик! Вы любитель живописи?

— В своей простой солдатской манере, знаете ли. Все, где есть лошади или собаки.

— Я бы с удовольствием посмотрела при случае ваши картины.

— О, ну, конечно, да, но они в Эрлкасле, а у меня столько дел здесь, в Кингсбридже. Видите ли, ополчение, хоть и не служит за