Любовь короля. Том 3 - Ким Ирён
– Приезжайте к нам еще. Мы всегда здесь, – с легкой улыбкой пригласил Лобсан, и Сан улыбнулась в ответ. Ей вспомнилось, как Мигым сказала, что люди, покинувшие деревню, никогда прежде не возвращались. Однако Сан кивнула и, развернувшись, пошла обратно – туда, откуда пришла.
Вот и еда почти готова. Вкусный аромат щекочет нос. По пути к дому Мигым Сан видела, как Чан Ый чинит поломанную кормушку, рядом с ним громко болтает одинокий Азиз, а вокруг резвятся деревенские детишки. Когда вода из узкой канавки, что вела от колодца, наполнила как следует отремонтированную кормушку, детвора, радостно закричав, пропустила вперед коз, измучившихся жаждой.
Не успели Чан Ый с Азизом заметить приближавшуюся Сан, дети окружили ее и стали хвататься за руки и за полы одежды. Как и когда-то давно в Корё, она была любимицей детворы. Когда те упросили ее поиграть вместе, Сан отдала корзинку с овощами Азизу и велела отнести ее Мигым. В замешательстве забрав корзинку, мужчина покачал головой, наблюдая, как Сан, смеясь, мчится куда-то вместе с детьми.
– И я принял ее за шестнадцатилетнего юнца! Даже подумать не мог, что она девчонка!
Пузатый торговец повернулся к мужчине, вытиравшему пот со лба рукавом, и громко сказал:
– Но я так и знал, что вы не ханьцы: язык, на котором вы общались между собой, был мне незнаком. Но даже так, пока мы не оказались здесь, я и не догадывался, что вы родом из Каули[84].
Чан Ый этих слов не понял, однако они с Азизом вместе направились к Мигым быстрым шагом. Все время, что они провели в деревне, торговец держался его и постоянно болтал о чем-то своем. Чан Ый научился примерно угадывать значение чужих слов по выражению лица и тону голоса. В размышлениях он глядел то на торговца, похлопывавшего себя по животу, то на корзинку с овощами, которую нес сам.
«Видимо, ворчит, мол, овощей маловато, чтобы утолить голод», – предположил Чан Ый.
– Только увидев вас двоих, я сразу понял: никакие вы не братья. Но и на обычную пару вы не похожу – слишком уж вежливо общаетесь… Она кто-то навроде принцессы? А ты ее страж?
«Жаловаться на недостаток еды ни к чему. Даже одна запеченная лепешка да миска козьего молока будут желудку в тягость».
– Ваши карманы полны серебра и драгоценностей, значит, если уж она и не принцесса, так точно госпожа из богатой семьи. Если отдадите серебро мне, я обещаю умножить его пятикратно! После того как мы покинем это место, конечно. Я лишился всего, что привез из Тэдо.
«Пусть сегодня и празднество, но готовят его довольно скромным, так что он, похоже, опять станет жаловаться».
– Даже мое вино вы выпили! – хлопнул себя по голове Азиз. – Точно! Без моего вина вы бы не пережили ту ночь. Я это к чему: не забывайте о благодарности! В конце концов, именно благодаря мне мы оказались здесь. Нужно сказать твоей госпоже: пусть из всех торговцев впредь водит дела лишь со мной!
Дабы усмирить Азиза, Чан Ый протянул ему кожаную баклагу, висевшую у него на поясе. Внутри был айрак, которым утром всех угощали местные монголы. Лошадей в деревеньке было немного, поэтому готовить его было нелегко и он ценился. Большая часть людей здесь пила ферментированное овечье или козье молоко, однако уроженцы Монголии особенно любили вино из кобыльего молока и готовили его каждое лето. Эти люди, готовые поделиться всем, что есть, сколь бы мало у самих ни было, наполнили айраком и баклагу трудившегося Чан Ыя, уверив, что это утолит его жажду.
Поскольку день был праздничным, а местных вокруг не было, Чан Ый посчитал, что должен хоть как-то сгладить настроение нахмурившегося Азиза, поэтому отдал ему баклагу и забрал корзину. Только мусульманин попробовал освежающий айрак, его выражение лица переменилось. Залпом осушив половину баклаги, он принял строгий вид и решительно заявил Чан Ыю:
– Если ты думал так расплатиться со мной за то вино, все не так просто. Мое вино было для вас живой водой.
– Не беспокойся об этом, можешь выпить все.
Когда Чан Ый ответил что-то на монгольском, Азиз широко разинул рот.
– Вот и договорились! Сделке быть, – облегченно закричал торговец, приобняв Чан Ыя за плечи. Не понимая его слов, тот посмеялся над простотой Азиза, развеселившегося точно ребенок от пары глотков айрака. Дальше они шли плечом к плечу – как близкие друзья.
– Собирайтесь же! Скорее сюда! – вперемешку на разных языках закричали дети, и жители деревни стали собираться возле огромного шатра.
Еда – основа всякого празднества. Всем собравшимся в кругу, какого бы пола и возраста они ни были, подают простенькую незамысловатую еду: лепешки наан, запеченную баранину, овощи. Каждый получает по чуть-чуть, поэтому никто не наедается досыта. Однако это вовсе не значит, что трапеза заканчивается быстро. Долго пережевывая небольшие кусочки мяса, люди мирно пребывали за общим столом. Еда ничем не отличалась от обычной. Зато в честь праздника всем беспрестанно подливали с трудом приготовленный кумыс, и постепенно собравшиеся пьянели все сильнее.
Не обошлось и без музыки с танцами. В зависимости от того, кто принимался за моринхур, барабаны и свирели, менялись мелодии и их тональности. А деревенские танцы были столь же разнообразными, как и местные жители. Здешние умели танцевать под любое исполнение и, только зазвучит музыка, не колебались ни секунды. Если поспевать за мелодией оказывалось нелегко, люди пели и танцевали. Взявшись за руки, дети бегали хороводом вокруг Азиза, запевшего после выпитого айрака. Когда Сан заиграла на свирели, которую возила с собой, запела и затанцевала Мигым. Чан Ый же, хлопая в такт, наблюдал за ними вместе со стариками, которым тяжко было присоединяться к веселью. Танцы и песни продолжались, и постепенно наступала темнота, день клонился к ночи.
– Иди сюда, Сан, – пощелкав иссохшими пальцами, подозвал Боорчи, восседавший на одеяле из овечьей шерсти. Она подошла к старику, на груди у которого, будто ожерелье, висело бронзовое зеркальце. С одной стороны от них люди до сих пор смеялись, болтали друг с другом, пели и танцевали, а с другой – пили алкоголь, приготовленный из молока деревенского скота, и тихонько беседовали. В расставленных тут и там жаровнях, прогревая воздух, потрескивал высушенный навоз. Могущественный шаман, уж ставший стариком, и Сан сидели в отдалении от остальных, поэтому прекрасно слышали друг друга, хоть и говорили негромко.
– Как жаль, что тебе нужно ехать. Неужто я не увижу тебя завтра?
– Да, дедушка, – будто она и впрямь была его внучкой, держала иссохшую руку старика Сан. Он великодушно улыбнулся, и его впалые глаза стали едва заметны под седыми бровями.
– Уже решила, куда направишься?
– Думаю ехать дальше на запад, в Самарканд. Надеюсь, я отыщу там кое-кого.
– А если не сможешь? – медленно и нечетко спросил старик, лишившийся большей части зубов.
Лицо Сан вдруг потемнело, но вскоре вновь прояснилось, и она бодро ответила:
– Вернусь туда, откуда прибыла. Там меня ждут друзья. И тот, кого я ищу, быть может, тоже приедет туда…
– А если отыщешь его, твоя душа обретет полный покой?
– …Наверное.
– Хм, «наверное»… – пальцем нарисовал он круг у нее на лбу. – Здесь, Сан, здесь пролегли темные тени. Ты жаждешь встретиться с ним, но страшишься этого. Что тебя пугает? Боишься, что он изменился за то время, что вы не виделись, и теперь уж он не тот, кого ты знала прежде?
– Нет, вовсе нет. Мне не важно, как Лин выглядит.
– Тогда чего?
– Встретив меня, он наверняка вспомнит и кое-кого еще. Как и я. И до конца своих дней нам придется жить с оставленной им раной на душе.
Она кратко рассказала старику о том, что произошло меж ними с Лином и Воном. Молча выслушав
