Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– Как? Значит, выдумывал он про голод, про погибшую семью? Зачем? С какой целью?
– И здесь все непросто. Он же мог предполагать, что я знаю правду или могу ее узнать: ведь в паспорте обозначено место рождения. – Баба Лера замолкает, долго, задумчиво глядя на спокойную Двину. – Может быть, ему хотелось, чтобы я сама догадалась?
– О чем?
– О чем? О том, о чем сумела догадаться моя Аниша. Любовь прозорливее старости…
Тогда баба Лера ни словом не обмолвилась Грешнику о словах председателя. Он уже вставал, уже выходил один, но пока ненадолго, а долго гулял только с Анисьей, когда она бывала свободна. Кое-что делал по дому, но пока осторожно и вроде бы без прежнего удовольствия. А вот к рассказам возвращался постоянно, как только оставались вдвоем.
– Вот говорю с вами, говорю, а – недоговариваю. Улавливаете? Автобиографию излагаю, а не саму сущность ее.
– А в чем же сущность?
Баба Лера старалась поддерживать прежний тон, хотя это давалось ей нелегко. Она не умела хитрить, не любила недоговоренностей, но не могла и в мыслях допустить, что можно поставить человека в неудобное положение. Природная деликатность удерживала ее от грубого: «Хватит лгать, знаю я про ваш голод!» И Калерия Викентьевна, насилуя себя, играла роль непривычную, чужую даже.
– Многого нас жизнь лишила, – сказал он. – А главная потеря – так это искренность. Боимся мы друг друга и даже на самом краю земли и жизни до конца не раскрываемся. Исповеди избегаем.
– Исповедь требует высшего мужества. Оно не каждому по плечу.
– А вы переменились в разговоре со мной, Калерия Викентьевна. Сильно переменились. Раньше все – «друг мой» да «дорогой мой», а теперь – ни-ни. Могилы мои испугали?
– Поверьте, что нет. Без задних мыслей… друг мой.
– Ну, поверю. – Грешник невесело усмехнулся. Помолчал, сказал, понизив голос: – Могилы раскапывать погано, но раскулаченных развозить – еще поганее, почему и боюсь, что Анисья услышит.
– Возили?
– Сопровождал. Только не проговоритесь, Богом прошу. Одна она у меня.
– И Анишу тоже… сопровождали?
– Нет, тут повезло, я на других направлениях служил. Собрали нас в начале великого перелома, велели лопаты сдать и – по эшелонам. Нет, не конвойными, что вы. Сопровождающим агитатором. Получаешь эшелон, по дороге контролируешь, чтоб кормили, но главное – по вагонам агитируешь: мол, ты кем, отец, был? В навозе ты копался, как жук, а теперь в рабочий класс переходишь. Гордись!.. А бабы в голос голосят, детишки ревмя ревут, на станциях охрана никого из вагонов даже за нуждой не выпускает, а мы знай себе текущий момент разъясняем…
Да, рвали деревню из земли, как здоровый зуб: с хрустом, с мясом, с болью, с кровью, но и с наркозом, без передыху нахваливая завтрашний земной рай. Грохотали по бесконечным российским дорогам спецэшелоны, груз, как скот, принимали по счету и сдавали по счету, заменяя умерших официально заверенными бумажками: «мужчин сто двадцать, женщин сто сорок, детей шестьдесят три да пятьдесят два акта на выбывших в пути». А далее – дощатый барак, трехъярусные нары, буржуйка да сушилка, если она была. Подъем по рельсу, обед по рельсу, отбой по рельсу, а между рельсами – работа, работа, работа. И бесконечные митинги: «Ура, товарищи, первой свае!..», «Ура, товарищи, первому пролету!..», «Ура, товарищи, первому цеху!..» – знамена, грохот оркестров, восторги. Рождались новые дороги, города, заводы, плотины, каналы, а умирали люди. Умирали тихо, будто стыдясь, что помирают. И никто не подсчитывал, сколько человеческих душ заключено в одной лошадиной силе и не слишком ли дорого нам встал неистовый энтузиазм первых пятилеток.
Трохименков и его товарищи не возводили стен, не рыли траншей, не топтали ледяной бетон босыми ногами, они сопровождали, агитировали, доставляли, показывали пример. А все действительно росло, строилось, возникало на чистом месте, оживало, дымило, давало чугун и лошадиные силы, прокат и киловатты, автомобили, тракторы, комбайны. Великая цель оказалась реальной, не только достижимой, но и уже достигнутой раньше всяких сроков, и поэтому никто никогда не думал о средствах. Цель затмила их навсегда – именно в этом и заключалось величайшее достижение энтузиазма, – а выжившие раскулаченные, силком трудообязанные и прочие провинившиеся элементы и вправду уже перековались, получив специальность, навык, опыт и тем самым шагнув в ряды рабочего класса. И Трохименков видел гигантский размах строек, он с невероятной гордостью ощущал дерзостный порыв, он жаждал сам со всей энергией участвовать в великом деле.
– Я хочу стать монтером.
– Ты пойдешь учиться. Мы знаем, что у тебя слабовато с образованием, но – поможем.
Помогли…
– Помогли. – Лицо бабы Леры делается строгим, застенчивая улыбка вдруг покидает его. – Вспоминаю один разговор. В начале зимы… может, почувствовал он, что последняя она, зима эта?..
– Знаете, кто самый счастливый? Те, у кого детей нет.
– Я, по-вашему, самая счастливая?
– У вас есть дети, Калерия Викентьевна. Просто вы не знаете, где они и какие они, но они же существуют. Существуют – для мести. Кто знает, может, отбирали-то их у вас и фамилии не меняли, чтоб потом мщение их использовать.
– Каждое последующее поколение лучше предыдущего. Иначе и быть не может, это закон человеческого развития.
– Каждое последующее поколение судит предыдущее, потому что знает, понимает и может оценить его действия. Нет, уважаемая Калерия Викентьевна, сыновьям дано отмщение за грехи наши. Им отмщение, им.
– Знаете, а я один раз напилась, – неожиданно призналась баба Лера. – Купила бутылку водки и выпила почти всю. Одна. В пятьдесят восьмом, что ли. Когда окончательно сказали, что разыскать моих детей не представляется возможным. Извините, это чисто женские воспоминания, а вы говорили о…
– О боязни. – Он тоже говорил непоследовательно, потому что это была не беседа, а мысли вслух. – Люди всего боятся, замечали, поди? Смерти и жизни, прошлого и будущего. И общества боятся, и одиночества… Бояться – самый необходимый, самый наш глагол.
– Простите, не совсем поняла. Вы начали говорить вдруг очень уж литературно, друг мой, и суть я упустила.
– Суть? Суть – в удивлении: это как же нужно прожить жизнь, чтобы бояться в глаза собственным детям смотреть? Так что вы,
