Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– В церковь четверо залезть пытались, – сказал председатель. – Заедем по дороге, одного механизаторы мои перехватили.
Неизвестные взломали заколоченное окно, однако унести награбленное удалось не всем. А лезли они, естественно, не за зернофуражом, а за иконами, сваленными на чердаке, потому что ни одна организация этими иконами не интересовалась, и председатель давно прекратил всякие попытки избавиться от них.
Все это председатель рассказал бабе Лере по дороге к церкви. Отправив перепуганного сторожа за гвоздями и досками, молча пропустил свою спутницу в тесную сторожку. Там под хмурой охраной троих парней на колченогом табурете сидел молодой человек явно городского типа. У ног его лежал мешок с вещественными доказательствами преступления, но грабитель держался спокойно, и только в том, как беспрестанно облизывал разбитые губы, чувствовалось внутреннее напряжение. Он мельком глянул на председателя, но на Калерии Викентьевне задержал взгляд, и, вероятно, поэтому она попросила:
– Можно мне с ним поговорить?
– Если желаете, – сказал председатель. – Все равно милиция раньше утра не приедет.
Он выпроводил механизаторов, вышел следом и деликатно прикрыл за собою дверь. Баба Лера села на топчан, покрытый старой овчиной, продолжая молча изучать задержанного. Любитель икон, неожиданно по-детски шмыгнув носом, вновь облизал губы и уставился в пол. На вид ему было не более двадцати, но Калерия Викентьевна понимала, что на самом деле он старше.
– Вас ударили?
– Что? Нет. – Он осторожно коснулся губ грязными пальцами. – Просто упал неудачно.
– Вы художник? Любитель старины? Или, может быть, вы неистово религиозны?
– Что? Нет. Ни то ни другое.
– Тогда что же побудило вас заниматься святотатством?
– Как вы сказали?
– Святотатство – значит осквернение святынь.
– А разве они есть? Святыни, которые можно осквернить? – Вопрос был задан спокойным, в сущности, равнодушным тоном: спрашивающий не интересовался ответом, а констатировал факт. В тоне не содержалось ни бравады, ни позы, ни выпада; все это так не сочеталось с юным обликом преступника, что баба Лера спросила с некоторой растерянностью, неожиданно для себя перейдя на «ты».
– А что, по-твоему, тогда есть? Ведь если нет ничего святого, то что же все-таки есть? Пустое место?
– Скажите, а если бы я портрет Карла Маркса из вашего красного уголка увел, это тоже считалось бы святотатством? – усмехнулся задержанный. – Или у вас в запасе есть еще столь же содержательное определение?
– Из Москвы? – Баба Лера спросила скорее для того, чтобы выиграть время: ей требовалось сообразить, как ответить на выпад.
– Милиция разберется, куда доставить. – Он помолчал и добавил, словно пытаясь смягчить собственную резкость: – Нет, я не москвич. Но ведь и вы не местная.
– Да, я не местная, – машинально подтвердила она.
– Отдыхаете на лоне?
– Отдыхаю. – Она решительно тряхнула седой, всегда с подчеркнутой аккуратностью причесанной головой. – Воровство – безусловная мерзость, что, я полагаю, ты и без меня знаешь. А вот знаешь ли ты, что обворовывание прошлого – мародерство, не уверена. Не уверена, что тебя страшит что-либо, кроме уголовного наказания, но неужели в душе твоей не шевельнулась совесть, когда ты запихивал иконы в мешок? Иконы, в которые с великой верой и с еще более великой надеждой вглядывались целые поколения наших с тобою предков?
– А у вас не шевелилась совесть, когда вы с пеньем под гармошку выламывали эти иконы из иконостасов и сваливали их как попало на чердаках да в подвалах?
– Господи, да тебя же тогда и на свете-то не было! – вздохнула баба Лера. – Что ты можешь знать о…
– Все! – резко перебил он, подавшись вперед. – Это вы думаете, что мы ничего не знаем и знать не хотим, а мы знаем все. Завтра я в милиции плакаться стану, что единственно лишь любовь к запрятанной и гибнущей красоте двигала мною, когда я в церковь лез. Но вы мне представляетесь неглупой старухой, а потому поговорим, как говорится, без протоколов. Не знаю, откуда во мне сейчас этакая исповедальная чесотка, может, пожалею о ней, но хочется хоть одному своему предку задать единственный вопрос: вы отдаете себе отчет, что вы наделали? Что, разрушив систему устаревшую, вы из ее же ржавых деталей начали кое-как собирать систему новую, но впопыхах забыли про вечный двигатель духовного прогресса – про нравственность? И что в результате получили?
– Тебе не кажется, что ты смешал в кучу все подряд? Ведь мы не косметический ремонт державе Российской делали, а строили абсолютно новое государство, не имея ни опыта, ни сил, ни средств, ни аналогов в мировой истории. Да, мы натворили множество ошибок, даже преступлений, но в целом-то, в целом нам же удалось чудо! Нам удалось заложить фундамент небывалого завтрашнего дня. Небывалого!
– Эт-точно, – усмехнулся молодой человек. – Уж чего-чего, а небывалого у нас навалом. – Он вдруг опять резко подался вперед. – Фундамент, говорите? Чудо, говорите? Спас на Крови ваше чудо. Вот вы спросили, откуда я, так я – из Ленинграда, из колыбели революции, как любит выражаться наша пресса. Мой отец, чудом успев нас с мамой в эвакуацию отправить, всю блокаду в Ленинграде по двадцать четыре часа работал, из кабинета не уходя. А в пятьдесят первом его к стенке прислонили. А потом мне – мама от горя умерла, – мне в пятьдесят седьмом писульку прислали: извиняемся, дескать, неувязочка вышла, не того хлопнули. Святотатство, говорите? Что посеешь, то и пожнешь, вот вам и все святотатство. Поколения, предки!.. Чушь собачья, нет у меня никаких предков вашими совместными ошибками. Нету, все корни обрублены. И для меня эта вчерашняя святость, – он ткнул ногой в мешок, – товар. Товар для заскучавшего нашего мещанина во дворянстве. Вот так-то, бабуня. Учительница первая моя.
– Обиделся, значит? – Калерия Викентьевна сочувственно покивала. – Понимаю, понимаю, встречала и таких. Только ведь обида – реакция слабых, ибо утешительна она и сладковата при всей горечи своей.
– Меня устраивает, – сказал он. – И все. И до свидания: мне выспаться надо, а то знаем мы эти ваши допросы.
– Что ты знаешь?.. – горько вздохнула баба Лера.
Она вышла на крыльцо, где курил председатель. Темнело, с окраины Красногорья доносилась музыка из приемника, включенного на полную мощность, да рядом, у церкви, слышался стук молотков: парни заколачивали выломанное окно.
– Поговорили?
– Как вы сказали? – Она точно очнулась. – Знаете, просьба к вам. Огромная.
– Уж коли в силах.
– Отпустите вы этого парня на все четыре стороны. Пожалуйста.
– С иконами, что ли? – опешил председатель.
– Нет, без икон. Иконы мне отдайте. На
