Путешествие в одиночестве - Тасос Афанасиадис
– Почему? – с особой интонацией спросил он.
Штакельберг, не особенно хорошо понимавший его, хотел было потребовать объяснений по поводу этого «почему?», но Карл молчал, не желая предоставлять ему чего-то более удовлетворительного.
– Может быть, у нас что-то изменилось, любезный коллега? – снова спросил Иоанн, неопределенно глядя на старого посла.
– Ну, что ж дадим однодневное сражение противнику, который несравнимо сильнее нас, поскольку знает наши тайны, тогда как Наполеон теперь разъярен и сделает ставку на все, а потому и проиграет!
Все трое попрощались, сухо пожелав друг другу «доброй ночи», договорившись снова встретиться здесь же до полудня, чтобы «свыкнуться» с новым положением вещей. Однако старик Штакельберг нашел какой-то предлог и остался в посольстве один, чтобы узнать что-нибудь еще от Андрея Кирилловича. Он ждал в совсем расстроенных чувствах допоздна, но Разумовский, возвращаясь из Шенбрунна, едва успел явиться к часу, который назначила ему к совместному ужину баронесса Хоффер…
Иоанн поужинал и отправился в путь довольно рано. Еще несколько часов назад, прохаживаясь здесь в нерешительности, он подумал было сделать ставку на все… Сознательно указывая на дипломатическое неумение, он решил «открыть» Гартенбергу то, что, возможно, стоило ему дорого… Теперь от этих совсем недавних часов его отделяла целая бездна. Рассеивался полумрак, делавший все вокруг тусклым. Исчезли препятствия, ставившие ранее Россию в изоляцию… Мартовское солнце явилось, чтобы согреть холодные оранжереи, за которыми ухаживали союзники с целью выиграть время. Явился Вестник, чтобы крикнуть зрителям: «Deficit Paroedia!»
Ну, что ж, добро пожаловать, враг Европы, добро пожаловать благодетель Европы!
Однако горький опыт осядет в их памяти. Путеводный опыт, который будет теперь всегда держать их настороже с «союзниками», – быть вежливыми и доброжелательными, но и неусыпными стражами того, что называется «безопасностью и доверием»… Теперь они отложат в сторону бумаги и возьмутся за оружие. Но нет! Есть еще кое-что, что нужно уважить: в последнее мгновение, прежде чем отложить бумаги в сторону, нужно набросать несколько заметок – пусть даже самых общих и даже поспешных, но, прежде всего характерных. Они должны четко назвать вещи своими именами, свободно определить некое «сотрудничество». Когда бы ни состоялся следующий Конгресс, он явится продолжением нынешнего…
Теперь все должны стать друзьями и дать обещание жить в самом искреннем добрососедстве.
Спать он улегся изнеможенный вконец потрясениями и непредвиденными событиями этого мартовского дня…
Иоанн стоял у часовни Святого Леопольда. Люди проходили мимо безразличные ко всему. Был вечерний час, погруженный в мартовские сумерки… Он собирался предать мысли и душу свою омовению в неистовом полумраке, исходившем от прославленных витражей часовни. Разве он не одинок? Он невероятно устал от метаний последних дней и желает склониться низко, до самого камня.
Кто сказал, что наш ближний подобен нам, а душа наша – сущность Божья?
В то самое мгновение мимо прошел молоденький монашек с печальным лицом – не тот ли, который повстречался им когда-то среди цветников Ринга? Его черные глаза сверкали от волнения. Он победил. И в этом была его слава. Не думая ни о чем, он склонился, находясь посреди людей, и таинственно сказал тихим голосом, словно удерживая его руками:
– Весна идет. Я одержал великую победу.
– Над кем?
– Свое тело, душу и желания я превратил в идеи…
– Ты очень страдал?
– Не спрашивай о том. Лучше вырой глубокую яму и брось туда все это! Не входи в храм. Он делает воспоминания еще более горькими. Что толку в том, если услышишь: «Lacrymosa dies illa, qua resurexit ex favilla judicandus homo reus…»? Вырой глубокую яму и брось туда все это! А затем посыпь сверху пепел, чтобы спасти это от времени. И тогда свершится чудо! Ты возвратишься к самому себе, и он возвратится к тебе. А затем вы будете путешествовать в одиночестве. Не рассказывай никому об этом путешествии, потому что никто не сможет почувствовать этого чуда. Итак, начинай! Тихо-тихо…
На следующий день он слонялся по обоим посольствам, ожидая вместе с тремя другими коллегами (у Головкина была тяжелая астма с того самого дня, когда ему не удалось произнести речь о торговле чернокожими) приглашения от Его Величества, чтобы определить окончательно направление действий…
Граф Гартенберг принял его с необычайным оптимизмом. Он поджидал Иоанна в коридоре и назвал еретиком, тайно верующим в своего собственного бога, который, воистину, необычайно мудр, поскольку ему удается с такой точностью давать советы относительно будущего… Может быть, этот бог случайно сообщил ему и официальные сообщения, полученные от канцлера совсем поздно вчера вечером? Не считает ли австрийский император претензии на Западную Пруссию справедливыми и не пожелает ли уважить их?
Иоанн рассмеялся совсем по-детски, не выказывая никакого удивления:
– Простите моего бога, дорогой коллега! Поглощенный всеми прочими делами, возможно, он позабыл об этом. Все-таки бог… А может быть, он счел это еще преждевременным. Слишком предшествующим тому будущему, которое его интересует…
И советник короля Прусского от всей души посмеялся над этим таинственным богом…
После обеда царь пожелал встретиться со своими советниками. Он назначил и время приема для каждого из них в отдельности. Первым должен был явиться Разумовский, последним – Иоанн.
Иоанн провел час с Василиу, который подробно информировал его о деятельности «Любителей Муз». Даниил Филиппидис собирался предпринять путешествие до Египта, чтобы собрать среди соотечественников пожертвования для «голодающих и жаждущих» юношей, как он сам выражался. Ах, да… Чуть было не забыл: он подготовил также книжицу против Кораиса, но хранил это в тайне. Только Иоанну доверил он кое-какие выдержки, и был великолепен, благодаря своим замечательным декорациям… Коммитас не написал еще ничего о своей деятельности на Дунае. Любимый «Гермес» в этом месяце ввел в убытки… В Афинах трудились хорошо, но в последнее время турецкие власти по наущению иностранцев – понятно, в чем дело? – произвели обыск в помещениях Этерии, конечно же, не обнаружив при этом ничего страшного…
Появилось желание пройтись. Он поел в одиночестве и отправился пешком в Шенбрунн. После тяжелого, туманного дня наступила нежная и беззаботная ночь.
Сегодня Наполеон проводит свою третью ночь в Керамике. Каждый из союзников в отдельности готовит ему его участь. Летом – а может быть, даже весной, кто знает? – еще одно новое кровопролитие ожидает Европу, которая едва вздохнула полной грудью. Посмотрим! Звезда его уже не находится в зените. А Европа уже достаточно продолжительное время предпочитает жить спокойно с посредственными властителями, чем испытывать сердцебиение с сильными…
У него есть все основания гордиться собой: его не соблазнили ничем из того «важного», которое составляло повестки дня Конгресса
