Путешествие в одиночестве - Тасос Афанасиадис
Огонь в очаге создавал предчувствие, что все устремлено к великому решению. Если бы в этот час рядом оказался кто-то третий – например, Гартенберг, – ему грозила бы опасность услышать самые странные слова: «Все, дорогие мои, идет превосходно…» Однако никто из двоих не решился бы поверить в это. Оба они были настоящими борцами, и поэтому рассчитывали только на непредвиденные решения.
– Любезный барон! Полагаете ли вы, что заседания последних дней, санкционируя со столь легкой совестью включение малых народов в великие державы и готовя тем самым в будущем самые упорные противодействия, сподобятся счастливой доли обеспечить мир? – тихо спросил Иоанн.
Барон посмотрел на огонь, но отвечать не спешил. Он медленно поднялся, подошел к большой застекленной веранде и посмотрел на горизонт. Затем он вдруг резко повернулся и сказал:
– Во время застолья, дорогой друг, за бокалом вина мирятся даже самые непримиримые гости… А иногда они даже поворачиваются друг к другу и сплетничают о хозяине. Такого рода добросердечность вовсе не является наглостью, пока существует Бонапарт. Самое большее ее можно было бы назвать «непредусмотрительной», однако и это было бы несправедливо. Разве кто может знать, какого цвета рубашку собирается надеть весной Бонапарт там, где теперь идет снег?
Он сложил свои длинные руки на груди и посмотрел на Иоанна, который ставил чашку на столик. Оба они стояли, словно следя за своими мыслями в стекле веранды.
– В четверг, – сказал, наконец, Иоанн, – будет обсуждаться вопрос о запрещении торговли чернокожими и вопрос о свободе судоходства на реках. Выступите? Насколько мне известно, будет высказано много мнений. Первой, полагаю, слово возьмет Британия. От нас, думаю, Штакельберг…
Его собеседник с изящным равнодушием пожал плечами:
– Мой дорогой, это будет самый существенный вопрос из обсуждаемых на Конгрессе, о котором будут вспоминать с уважением во все времена. Во все! – подчеркнул барон.
Когда карета барона везла его обратно в гостиницу, противоречивые чувства не давали покоя Иоанну. Гордиться своей интуицией, советовавшей ему всегда опасаться вилянья Талейрана между Австрией и Британией? Приложить все усилия, чтобы свести на нет все усилия трех держав, считающих Россию слишком гордой в ее уединении? В глубине души сильная Франция вовсе не представлялась ему чем-то нежелательным: более того, это был бы желанный противовес тем, кто, засучив рукава, занимались разделом территорий, как им вздумается… Единственное, что смущало его, было молчание Австрии, ее вежливая реакция на жадность якобы значительного союзника.
В своем кабинете он нашел записку от Разумовского. Нужно было безотлагательно встретиться с ним на следующий день в «Гостинице императрицы», чтобы, прежде чем их вызовет император, обменяться окончательно сложившимися мнениями относительно представленных уполномоченными меморандумов.
Все четверо встретились на следующий день в посольстве. Странно, но Разумовский пребывал все еще в отдаленном самолюбовании, слушая раздававшиеся вокруг женские комментарии по поводу его красноречивых выступлений на Конгрессе. Несельроде был несколько раздражен, поскольку в последнее время начал терять влияние на трех других, будучи сторонником крайних действий. С другой стороны, старик Штакельберг, самый безответственный из всех, прохладно слушал грека, который был некогда его сверхштатным подчиненным в Вене, а теперь, по истечении трех лет, настойчиво рисковал судьбами России…
Иоанн подвел необычайно едкий итог всему тому, о чем шла речь на последнем заседании. Представители союзников не могли больше пережевывать одни и те же слова. Они объяснились: Австрия и Англия ни в коем случае не согласятся с аннексией Варшавы и считают весьма честным делом существование независимой Польши, которая, в конце концов, не желает чужих господ на своих землях. С другой стороны, вежливая соседка Пруссия не может удержаться от жалоб: создавая «Великое Герцогство Варшавское», Маньяк искалечил ее, а теперь, когда она, наконец, избавилась от его лап, явился Петербург, чтобы плясать на ее землях русские пляски? Ну, уж нет! Гартенберг поставил свою подпись с сильными угрызениями совести. Однако его двоюродная сестра княжна Чернина вовсе не сочла это «нет» светским. Она потребовала изменить его. Неужели – Господи помилуй! – Вена стала настолько немощна, что пропало всякое влияние ее школы: обещать все до последней минуты, но так никогда и не достичь осуществления обещанного, не вызвав ничьего неудовольствия! Огорчать ее не хотели. Таким образом, «нет», которое стало «конечно же», превратилось в «если», а под конец – в симпатичное «по крайней мере»… Франция была весьма тронута тем, что ей позволили говорить. Стало быть, ее все еще признавали? Стало быть, она не превратилась в «сателлита»? Ну и хорошо. Тогда она будет требовать либо справедливости, либо ничего! Что же касается Баварии, то она со всем согласна…
С глазами, блестящими от перенапряжения, с нервными движениями рук, напоминавшими прыгающих птиц, Иоанн объяснял, что весной, с одного из средиземноморских островков может явиться беда… Нужно решить все разногласия до следующей недели, чтобы суметь всем вместе организованно встретить Корсиканца. Пруссия была для них и концом и началом. «Союзники» считают ее виновной всякий раз, когда им заблагорассудится, но им еще и повод нужен! Пусть пойдут на уступки Пруссии в вопросе о Варшаве и Познани. Может быть, она проявит благоразумие и откажется от Саксонии? Итак, совсем немного времени осталось для того, чтобы пожелать «мира» Европе. А весна все ближе – вот она!
Они потребовали убедительных доводов, но настаивать не стали. Потребовали более ясных слов: он сказал их. Они пожелали возложить на него основную ответственность: он согласился. Тогда у них уже не было оснований жаловаться: им оставалось только удивляться уверенности, с которой он убедил их, даже не особенно настаивая…
Разумовский в последнюю минуту обеспокоился:
– Господин граф, существуют компромиссы, которые унижают, и компромиссы, которые способствуют искреннему добрососедству. Вы верите в компромиссы второго рода?
– Верю, дорогой князь!
Несельроде выказал в последнюю минуту сомнение:
– Вы полагаете, Иван Антонович, что этот компромисс с Пруссией способствует поддержанию нашей гордости и будет сочтен разумным поступком? Нас здесь четверо, и ответственность ляжет на всех четверых…
– Дорогой Карл, – дерзко ответил Иоанн, – по существу этот компромисс не является отступлением: речь идет о том, чтобы отдать мало и взять довольно много! Ведь, в конце концов, мы оставляем провинции, которые значительно менее «русские», становимся государством с множеством озер и проявляем заботу о будущем… С большой горечью и деликатностью мы даем понять – разве у князя Меттерниха могут возникнуть теперь сомнения? – что мы «обижены» и что будущее наше надежно. Все те, кто получает сегодня, когда-то к тому стремились. Вы сказали: «разумный поступок». Позвольте
