Метаморфозы - Борис Акунин

— Эти женщины сами выбрали такую судьбу?

Она переводила взгляд с лица на лицо. Каждое казалось ей загадкой.

— Тьфу это, а не судьба — за деньги подол заворачивать, — сердито прошипела Ноннина и перекрестила рот — спохватилась, что находится в церкви. — Разряжаются в шелка-бархаты, сладко жрут, допоздна дрыхнут, а только какая это жизнь? Я бы лучше с голоду подохла. Мне такого женского счастья не надо.

— А какого женского счастья тебе надо? В чем оно, по-твоему?

Ленучча спросила про это, потому что вдруг подумала: вот кто всегда светится счастьем. Что если Ноннина знает неведомое ученым мудрецам? Сказано же: откроется Истина тем, кто прост духом.

— А проще надо быть, — ответила Ноннина, будто подслушав. — Надо жить, как чайка. Полетает — сядет. Качается себе на волнах, да и счастлива, ничего ей не надо. День за днем, всю жизнь, пока не помрет. И помрет-то без страху. Придет ее пора — раскинет крылья по воде. Раньше, рыбы, я вас ела, теперь вы меня слопайте, не жалко. Я тоже так живу, про завтра-послезавтра не думаю. Коли сейчас всё ладно, это и счастье. Бедная ты моя. — Обняла, погладила по спине. — Всё думаешь, думаешь, городишь турусы на колесах, а не надо ничего этого. Счастье — оно везде. Бери да радуйся.

Это концепт счастья по Аристиппу, сказала себе Ленучча: «Ешь привольно растущие фиги и дешевые лепешки из ячменной муки, купайся в источнике Эннеакрупоса и оттуда же пей воду, носи летом и зимою один и тот же грязный плащ, как подобает свободному человеку — это лучше всякого золота». Но возразил же этому гедонисту мудрый Антисфен, что…

Мысль осталась недодуманной, потому что раздались божественные звуки, от которых затрепетало сердце. Баритон, бас и профундо без предварения, сразу запели гимн, написанный святым Фомой Аквинским:

Pange lingua gloriosi

Corporis mysterium,

Sanguinisque pretiosi…21

Симфония сильных, глубоких голосов зазвучала так стройно, так звучно, так мощно, что у Ленуччи от восторга сжалось сердце. А потом вступил четвертый голос — чистый, как хрусталь, сияющий, как луч солнечного света; он поднялся над мужскими, устремился ввысь, ввысь — и сердце распахнулось, на глазах у девочки выступили слезы.

— Как прекрасно… — пролепетала она, совершенно околдованная.

— Знатно заливается, — согласилась Ноннина. — Это Кола Ринальди, кастрат с Джудекки. Говорят, в тринадцать лет красивый был мальчонка, все девчонки на него заглядывались. Зато теперь при хорошем заработке, и поет — заслушаешься. Эх, всё равно жалко. Вроде оттяпали человеку такую малость, и уже не человек, а не поймешь что. Не он, и не она, не парень и не девка.

А может быть, наоборот? — подумала Ленучча, глядя сквозь слезы на прекрасное, будто бесплотное лицо певца. Может быть, настоящим человеком становится лишь тот, кто избавился от цепей своего пола? Ведь старики и старухи лучше молодых мужчин и женщин, равно как монахи и монахини лучше мирян, ибо никого не обижают, не мучают, не убивают, не грешат?

Поздним вечером, когда Ноннина уже ушла, Ленучча вышла в темный монастырский сад, чтобы дождаться духовника. Отец Коданини задерживался у настоятельницы — видно, разговор получился трудным.

Ленучча сидела в увитой плющом беседке. Мимо по галерее скользили тени, открывались и закрывались двери келий. К женщинам, торгующим своими грешными телами, начали прибывать клиенты. Там копошилась земная жизнь, суетная и нечистая, но в памяти всё звучал хрустальный голос, воспевающий Corpus Domini, наполнял душу возвышенным волнением.

И вдруг случилось ужасное. Сначала в самом низу живота что-то стиснулось, потом стало горячо и мокро, потекло по ногам. Девочка в панике вскочила, подняла платье, сунула руку и вскрикнула. Ладонь была черной и пахла, как только что разрубленная, кровоточащая говядина.

Это она, menstruis femina, догадалась Ленучча. Но почему здесь, в монастыре, и сейчас, когда в душе звучал высокий голос? Это напоминание, это знак: я — всего лишь женщина и никуда от своей женской доли не денусь. Мужчина может взять и обрубить цепь, приковывающую к естеству, как сделал Кола Ринальди, но у меня такой возможности нет. Я родилась и проживу свою жизнь женщиной, всего лишь женщиной…

Она горько, взахлеб разрыдалась, глядя на свою окровавленную ладонь, на стекающие по ногам струйки — подол платья был зажат в другой руке.

Шагов Ленучча не услышала.

— Кто это тут слезы льет? Что у нас стряслось? — спросил мелодичный голос.

У входа в беседку стояла женщина. Верхняя половина лица закрыта кружевной полумаской, в прорезях блестят огромные подкрашенные глаза с неестественно густыми, должно быть, подведенными ресницами. Блестели в лунном свете и обнаженные плечи, полуприкрытые испанской мантильей. Одна из ночных красавиц, никакого сомнения.

Девочка поспешно опустила подол, но незнакомка увидела достаточно и всё поняла.

— А-а, вон оно что. Это у тебя впервые, и ты испугалась? Мне мама тоже ничего заранее не объяснила, она была святоша, и я, помню, вообразила, будто сейчас помру, — весело сказала женщина. — Не пугайся, ты не помрешь. Ты только теперь заживешь по-настоящему. Есть у тебя платок, дурочка? На, возьми мой. Я покажу тебе, что нужно делать. Это бывает со всеми большими девочками, каждый месяц, если только они не наделают глупостей.

— Вы имеете в виду беременность? — всхлипнула Ленучча, беря платок и вытирая им слезы. — Никогда со мной такого не случится. И спасибо, я знаю, что делать. Маммина меня научила. Я плачу не потому что испугалась, а потому что… потому что я не хочу быть женщиной!

Красавица присвистнула.

— А-а, вот почему ты здесь. В монахини готовишься?

— Нет, монахиней быть я тоже не хочу. Монахиням не нужен разум, только вера. А только верить очень скучно. Все ответы на все вопросы уже кто-то за тебя нашел. Зачем тогда ум?

— Умом хочешь жить, — кивнула куртизанка (так ремесло этой женщины называлось по-приличному).

Она подняла свою полумаску до самых волос и оказалась похожей на Венеру с картины Боттичелли, что висит дома в малой гостиной.

— Это правильно. Женщина, у которой нет ума, превращается в корову. Все тебя за вымя тянут, на веревке водят да заставляют телиться. Дай-ка я тебя хорошенько рассмотрю.

Она взяла Ленуччу руками за щеки, повернула лицом к лунному свету.

— С мордашкой тебе повезло. И волосы отличные. Губки только тонковаты, но на то есть помада. Давай-ка я поучу тебя, как жить с умом. Мой толстяк что-то припозднился, мне все равно делать нечего. Садись, тетушка Джанетта