Доспехи света - Кен Фоллетт

За первые несколько минут они одобрили пособия нескольким, на его взгляд, недостойным просителям: мужчине с налитыми кровью глазами и красным носом, у которого явно хватало денег на выпивку, женщине, которая была тучной, несмотря на свою заявленную бедность, и девице с тремя детьми, известной потаскухе, которая не раз представала перед Хорнбимом в мировом суде. Хорнбим спорил бы с Пулом по каждому делу, если бы не правила, которым оба были обязаны следовать. Это позволяло им приходить к согласию. Вплоть до тех пор, пока не появилась Дженн Пиджен.

Она заговорила, едва войдя:

— Мне нужна помощь, чтобы прокормить сына. Я без гроша, и не по своей вине. Четырехфунтовая коврига хлеба стоит теперь больше шиллинга, а что еще есть людям?

Она говорила гневно, на удивление складно и без тени страха.

Пул вмешался:

— Говорите, когда к вам обращаются, миссис Пиджен. Мы с олдерменом Хорнбимом будем задавать вам вопросы. Все, что от вас требуется, — это отвечать правду. Вы говорите, у вас есть сын?

— Да, Томми, четырнадцать лет, он каждый день ищет работу, но он маленький и не очень сильный. Иногда ему платят за мелкие поручения или за то, чтобы подмести пол.

Ей было лет тридцать, на ней были ветхое платье и дырявая от моли шаль. На ногах — деревянные башмаки. Вид у нее был изголодавшийся, отметил Хорнбим. Это было в ее пользу. Его жена, Линни, говорила, что у некоторых людей тучность является следствием болезни. Хорнбим же считал, что они просто обжоры.

— И где вы живете? — спросил Пул.

— На ферме Морли, но не в доме. Там есть что-то вроде сарая у стены амбара, пристройка, как ее называют. В ней нет трубы, но есть дымовой колпак. Мне ее сдают за пенни в неделю и дали соломенный тюфяк, чтобы мы вдвоем на нем спали.

— Вы спите в одной постели со своим четырнадцатилетним сыном? — с неодобрением спросил Хорнбим.

— Только так и можно согреться, — возмущенно ответила она. — В этой пристройке сплошные сквозняки.

«Не настолько она и голодна, раз есть силы со мной спорить», — кисло подумал Хорнбим.

— Чем вы занимаетесь? — спросил Пул.

— Берусь за любую работу. Но зимой на ферме помощь не нужна, а на фабриках из-за войны мало заказов. Раньше я работала в лавке, но в кингсбриджских лавках сейчас никого не нанимают…

Хорнбим прервал ее. Ему не нужны были объяснения причин безработицы в Кингсбридже.

— Где ваш муж?

Он ожидал, что она скажет, будто мужа у нее нет, но ошибся.

— Его забрала шайка вербовщиков, чтоб им всем в аду гореть.

Это уже граничило с подстрекательством к мятежу, и Пул сказал:

— Поосторожней.

Она, казалось, не услышала его предупреждения.

— Я никогда раньше не была бедной. Когда мы с Джимом приехали сюда из Хангерволда, он устроился на баржи, и хоть мы и не шиковали, я ни разу не влезла в долги, ни на единый пенни. — Она посмотрела прямо на Хорнбима. — А потом ваш премьер-министр послал головорезов, чтобы они связали Джима, бросили его на корабль и заставили уйти в море, бог знает на сколько, оставив меня одну. Мне не нужно пособие, мне нужен мой муж, но вы, люди, его у меня отняли!

Она заплакала.

— Руганью вы себе не поможете, знаете ли, — сказал Пул.

Ее рыдания резко прекратились.

— Руганью? Разве я сказала хоть слово неправды?

«Дерзкая баба», — с раздражением подумал Хорнбим. У большинства просителей хотя бы хватало ума держаться почтительно. Эта заслуживала того, чтобы посидеть голодной в наказание за свою наглость.

— Вы говорите, что вы из Хангерволда? — спросил он.

— Да, мы с Джимом. Это в Глостершире. У Джима здесь, в Кингсбридже, была тетка. Но она уже умерла.

— Неужели вы не знаете, что пособие по бедности можно получить только в том приходе, где вы родились?

— Как же я поеду в Глостершир? У меня нет пальто, а у моего сына нет башмаков, и дома у меня там нет, и денег на аренду тоже.

Пул тихо обратился к Хорнбиму:

— В таких обстоятельствах мы обычно платим. Она, очевидно, сделала все, что могла.

Хорнбиму не хотелось нарушать правила ради этой непокорной женщины, которая, казалось, считала себя ему ровней.

— Вы говорите, вашего мужа забрали вербовщики?

— Я так полагаю.

— Но вы не уверены.

— Бедным женам ничего не сообщают. Но он уехал в Комб на барже, и в тот вечер вербовщики устроили в городе облаву, а мой Джим так и не вернулся домой. Так что мы знаем, что случилось, не так ли?

— Он мог просто сбежать.

— Иные мужчины могли бы, но не Джим.

Пул снова понизил голос:

— Это придирки, мистер Хорнбим.

— Не согласен. Муж может быть мертв. Она должна вернуться в свой родной приход.

В глазах викария вспыхнул гнев.

— Она, скорее всего, умрет по дороге.

— Мы не можем менять заведенный порядок.

— Хорнбим, — с силой произнес Пул, — эта женщина очевидная и невинная жертва правительства, которое позволяет флоту похищать таких людей, как ее муж! Вербовщики, возможно, и есть прискорбная необходимость, особенно во время войны, но мы можем хотя бы что-то сделать для семей пострадавших, чтобы дети не голодали.

— Но законы гласят иное.

— Законы жестоки.

— Как бы то ни было. Мы все равно должны им следовать. — Хорнбим посмотрел на Дженн Пиджен и сказал: — В вашем прошении отказано. Вы должны обратиться по месту рождения, в Хангерволде.

Он ожидал, что женщина разрыдается, но, к его удивлению, она сказала:

— Что ж, хорошо, — и вышла с гордо поднятой головой.

Словно у нее был запасной план.

*

Элси любила свой новый дом. Вместо величественных гулких залов епископского дворца в доме декана были комнаты соразмерного человеку масштаба, теплые и уютные, без мраморных полов, на которых дети могли поскользнуться, упасть и разбить себе голову. Еда у семьи стала проще, число слуг меньше, и не было больше обязанности принимать приезжих священнослужителей.

Арабелле здесь тоже нравилось. Она носила траур и будет носить его еще год. Черный цвет на фоне ее светлой кожи делал ее бледной и слегка нездоровой, похожей на прекрасную героиню одного из тех готических романов, которые она любила читать. Но она была