Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский
Дама слушала, и на лице её появилось странное выражение – не удивления, а скорее задумчивой горечи, будто она припоминала что-то давно забытое, но хорошо известное.
– Анна Крамер, – тихо произнесла она, помешивая ложечкой чай. – Я помню её. Светлая была женщина, добрая, но… не ко времени. При дворе такие долго не живут. А вы, Михайло Васильевич, уверены, что причина её смерти была в том браслете?
Ломоносов пожал плечами.
– Так мне рассказывал сам Калмыков. Он был убеждён, что браслет содержал некий яд, или, как говорил тот алхимик, действовал как зеркало души.
Дама усмехнулась – тихо, почти беззвучно.
– Зеркало души… Красивая метафора. Но при дворе, батюшка, убивают не зеркалами. Убивают более прозаическими средствами. И поводы бывают… тоже прозаические.
Она замолчала, глядя куда-то в сторону, в тёмный угол гостиной, где мерцал огонёк одинокой свечи. Ломоносов ждал, чувствуя, что сейчас услышит нечто важное.
– Я была тогда молода, – продолжила дама, – но уже многое замечала. Анна была близка к государыне Екатерине Алексеевне, к самому Петру. А при дворе, знаете ли, близость к солнцу опасна: можно согреться, но можно и сгореть. Была тогда одна женщина… – Она сделала паузу, будто взвешивая слова. – Её уже нет в живых, и имя называть не стану, но скажу: она имела причины ненавидеть Анну. Причины личные, женские. И возможность – тоже имела. Говорили тогда разное. Шептались. Якобы в тот самый вечер, когда Анне стало дурно, видели, как эта особа была у нее на приёме накануне и приходила она к самому фуршету с какой-то подозрительной коробочкой. Якобы с нюхательным табаком. А потом – спешно уехала из дворца, будто её ветром сдуло. А вскоре и вовсе оказалась вдалеке от двора.
Ломоносов слушал, затаив дыхание.
– Вы полагаете, это было… отравление? Соперничество с фавориткой?
– Я полагаю, что в этом мире редко что-то бывает однозначным, – ответила дама, и в её глазах вновь блеснула искра остроумия, которая так понравилась Ломоносову. – Браслет мог быть отвлекающим манёвром. Или же просто красивой сказкой, которой прикрыли некрасивую бытовую историю. Женская месть, знаете ли, часто бывает изощрённее любой политической интриги. А власть… – она вздохнула, – власть – это тяжкий крест, Михайло Васильевич. Особенно для женщины. Вокруг тебя всегда роятся люди, которые только и ждут твоей ошибки, твоей слабости. Они улыбаются в лицо, а за спиной точат ножи. И многие из них – вовсе не злодеи, нет. Просто у каждого свои интересы, свои страхи, свои дети, которых надо пристроить, своё будущее, которое надо обеспечить. И в этой давке человеческих амбиций трудно разобрать, где правда, а где ложь. Где случайность, а где умысел.
Она помолчала, отпила глоток чая.
– Вы, учёные люди, ищете во всём причину и следствие. Вам нужна логика. А при дворе логика часто отсутствует. Здесь царят страсти. И самая сильная из них – страх потерять то, что имеешь. Или не получить то, чего жаждешь. Вот откуда берутся кубки с ядами, кинжалы, ложные доносы. А браслеты… браслеты – это для романов.
Ломоносов сидел, потрясённый. Вся его стройная картина, выстроенная из рассказов Калмыкова, вдруг дала трещину. Он вспомнил того алхимика, Фламанда, с его пафосными речами о «Делании» и «зеркалах души» в пересказе Калмыкова. Неужели всё это было лишь ширмой, за которой скрывалась банальная придворная драма с отравлением? Или же, напротив, Фламанд умело воспользовался этой драмой, чтобы придать своему замыслу ореол таинственности и значимости? Или использовать его в виде завесы? Ведь за браслетом последовал его кубок «Дар Феникса», которым пытались отравить Петра Алексеевича.
– Отчего же вы раньше не говорили об этом? – спросил он, наконец.
Дама посмотрела на него с мягкой, чуть печальной улыбкой.
– А кому это было нужно? Тогда, в те годы, правда никого не интересовала. Важно было найти виноватого и закрыть дело. А теперь… теперь все они уже там, – она подняла глаза к потолку, словно указывая на небеса. – Пусть Бог их рассудит. А нам, живым, остаётся только гадать да строить догадки. И может быть, учиться на их ошибках.
Они ещё поговорили немного, но разговор уже иссяк. Ломоносов откланялся, поцеловал руку даме и вышел на морозный воздух. Карета мягко покачивалась на ухабах, а в голове у него роились мысли, тяжёлые, как зимние тучи.
Он думал о власти. О том, как она уродует людей, даже самых лучших. О том, как трудно остаться честным, когда вокруг плетутся интриги. О том, что правда часто бывает не одна, а их много, и каждая – со своей колокольни. И о том, что Денис Калмыков, при всей своей честности и прямоте, мог и не знать всей правды. Мог так и остаться пешкой в большой игре, где настоящие игроки укрылись в тени.
А ещё он думал о той женщине, с которой только что говорил. О её уме, прозорливости, о том, что она, должно быть, многое видела. И о многом молчала всю свою жизнь. Сколько таких умных, тонких, наблюдательных людей гибнет или прозябает в безвестности при дворе, где ценятся не ум и честность, а ловкость и умение угодить? И сколько ещё таких откровений, способных перевернуть всё с ног на голову, останутся невысказанными, уйдут вместе с их обладателями в могилу?
Карета подъехала к дому у набережной. Ломоносов, кряхтя, выбрался наружу, поднялся в свой кабинет и долго сидел у окна, глядя на заснеженную Неву, на огни противоположного берега. В руке он вертел перо, но писать не мог. Мысли не складывались в строки, образы расплывались. Он думал о браслете, о «Даре Феникса», о Голицыне, о Калмыкове, о той неведомой сопернице, чья тень вдруг выплыла из тьмы прошлого. И о том, что история, которую он считал почти законченной, на самом деле имеет ещё и другие, скрытые измерения. Измерения, куда нет хода ни учёным изысканиям, ни логическим построениям. Только – смутные догадки да отголоски давно утихших страстей.
«Вот она, цена власти, – подумал он. – Вечное одиночество и невозможность отличить друга от врага, правду от вымысла. И сколько бы мы ни бились над расшифровкой старых шифров, сколько бы ни перебирали архивы, подлинная правда человеческих отношений ускользает от нас, как вода сквозь пальцы. Остаются лишь легенды
