Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский
Он угасал постепенно, без мучений, как тихо гаснет полезно прогоревшая свеча. Силы, ещё недавно позволявшие ему ежедневно обходить верфи и проверять сигнальные вышки, стали покидать его в начале мая. Сперва отказались служить ноги, потом дыхание стало коротким и прерывистым. К нему был приставлен штаб-лекарь из Кронштадтского госпиталя, прописавший покой, тёплое питьё и пиявки к вискам, что было единственным известным средством от множества старческих недугов.
Дуняша, теперь уже Евдокия Алексеевна, седая и немного сгорбленная, но с неизменной твёрдостью во взгляде, почти не отходила от его постели. Сын, Алексей Денисович, лейтенант флота, получивший срочное извещение из Ревеля, где служил на фрегате «Святой Яков», мчался домой, но погода задержала корабль. В доме, погружённом в тишину, нарушаемую лишь тиканьем стенных часов и потрескиванием дров в печи, разыгрывался последний, самый важный акт простой и в то же время невероятной жизни.
За два дня до конца Денис Спиридонович пришёл в необычайную ясность. Он попросил помочь ему сесть, прислонившись к груде подушек, и окинул взглядом комнату – знакомые стены, портрет Петра, этажерку с книгами, среди которых особое место занимал отпечатанный в Петербургской типографии экземпляр «Генеральных сигналов для флота» с его именем на титульном листе.
– Море не терпит фальшивых сигналов. Оно либо примет твой клич, либо поглотит с молчаливым равнодушием… Евдокия, – голос его был тих, но отчётлив. – Позови Павла. И пусть принесут чарки, те самые.
Павел Красин, теперь уже старый, седой, с руками, изуродованными давними пытками, но по-прежнему сильный, вошёл, тяжело ступая. Он давно жил в этом доме, как неотъемлемая его часть. Дуняша принесла на маленьком подносе две серебряные чарки, подаренные Петром, и графинчик с хорошей водкой, бережно хранимой для особых случаев.
Денис с трудом поднял дрожащую руку и взял одну из чарок. Павел взял другую.
– Ну что, брат Павел, – сказал Денис, и в его глазах мелькнула старая, добрая усмешка. – Кажись, наш вахтенный журнал подходит к концу. Сдаём вахту.
– Рапортоваться некому, брат Денис, – хрипло ответил Павел, и по его морщинистому, обветренному лицу скатилась крупная, единственная слеза. – Разве что на небесах.
– Там разберутся. А здесь… я доволен. Крепость стоит. Флот есть. Сын – офицер. Моя книга – служит. Жизнь прожита не зря. Выпьем же за последний штиль.
Они отпили по маленькому глотку. Старый, выдержанный спирт обжёг горло, и Денис на мгновение закрыл глаза.
– Помнишь, Павел, Архангельск? Лёд, погони, тот проклятый кубок?
– Как забыть… Всё помню.
– И я помню. Но теперь… теперь уже не страшно. Всё это было… чтобы вот это было. Этот дом. Эта тишина. Выпьем за тишину, которую мы отвоевали.
Они выпили остальное. Павел, не в силах говорить, просто положил свою грубую, узловатую ладонь на ослабевшую руку Дениса. Так они и сидели молча, пока Дениса не одолела дремота. Павел бережно уложил его на подушки и вышел, беззвучно рыдая в пустом коридоре.
На следующее утро, двадцать второго мая, когда первые лучи солнца заиграли на медных наконечниках флагштоков в гавани, Денис Спиридонович Калмыков тихо скончался во сне. Он ушёл, как и жил, – без суеты, с достоинством, оставив после себя не громкую славу, а доброе имя, крепкую семью и конкретное, полезное дело.
Весть о смерти контр-адмирала, одного из старейших и уважаемых офицеров Кронштадта, облетела порт мгновенно. На похороны, назначенные через два дня, собрались почти все – от вице-адмирала, командующего портом, до последнего матроса-рекрута. Его хоронили с воинскими почестями на кронштадтском кладбище у церкви Владимирской Божией Матери. Гроб несли офицеры, залпы прощального салюта дали с бастионов, которые он сам когда-то строил. На чёрном мраморном надгробии, которое позже установили на средства Адмиралтейств-коллегии и сослуживцев, было выбито: «Денис Спиридонович Калмыков, контр-адмирал, 1687–1746. Верой и правдой».
Рядом с ним, через много лет, упокоится и Евдокия Алексеевна. Их сын, Алексей, сделает хорошую карьеру, дослужится до капитана первого ранга, будет командовать кораблями и умрёт в 1789 году, окружённый детьми и внуками. Павел Красин переживёт своего названого брата на десять лет, дожив до глубокой старости в почёте и уважении, как старейший мастер порта, знавший все его канаты и все его тайны. История браслета «Девять глаз Ибиса» и отравленного кубка «Дар Феникса» канет в лету, растворившись в архивах Тайной канцелярии и в семейных преданиях. Но её урок – урок о хрупкости порядка, о силе простой честности перед лицом изощрённого зла, о том, что будущее куётся не только в дворцах, но и в скромных домах верных людей – не умрёт.
Глава 53
Санкт-Петербург, 1761 год от Рождества Христова. Декабрь выдался на редкость мягким. Снег выпал поздно и лёг непрочно, его сдувало ветром с набережных, обнажая скользкий булыжник мостовых. В Академии наук топили плохо, и статский советник Михайло Васильевич Ломоносов, кутаясь в тяжёлую шубу поверх домашнего халата, сидел в своём кабинете, перебирая бумаги. Возраст уже давал о себе знать: глаза слезились от напряжения, рука, державшая перо, подрагивала. Но ум оставался по-прежнему остёр, а память – цепка, как у молодого.
В тот день ему предстоял визит во дворец – не по научным делам, а по просьбе одной влиятельной особы, пожелавшей побеседовать о мозаичном деле, которым Ломоносов увлекался последние годы. Он оделся тщательно, надел парик, орден и отправился в казённой карете по заснеженным улицам. Приёмная, куда его провели, была обставлена с тем изысканным, но уже старомодным вкусом, какой царил при дворе покойной императрицы Елизаветы Петровны. Высокие окна, тяжёлые портьеры, мерцание свечей в хрустальных люстрах.
Дама, ради которой он приехал, оказалась не слишком молодой, но сохранившей ту особенную, благородную стать, что даётся лишь долгой привычкой быть на виду. Лицо её хранило следы былой красоты и, что важнее, живого, проницательного ума. Говорили они о мозаике, о красках, об итальянских мастерах. Ломоносов увлёкся, рассказывая о своих опытах со смальтой, о том, как добивается нужных оттенков. Дама слушала внимательно, задавала толковые вопросы.
А потом, когда официальная часть разговора иссякла, и слуги внесли чай с вареньем, разговор как-то сам собой перешёл на минувшие времена, на старый двор, на людей, которых уже нет. Ломоносов, движимый каким-то внутренним порывом, вспомнил о своей давней встрече с контр-адмиралом Калмыковым в Кронштадте, о той удивительной истории, которую
