Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский
Этот вопрос оставался без ответа. Денис вздохнул, оттолкнулся от гранитной тумбы и пошёл дальше. Сумерки сгущались, на Неве зажигались первые огни. Где-то там, на другом берегу, в доме у приятеля, ждала Дуняша. Они приехали вместе с сыном в Петербург, потому что жена не хотела отпускать одного. После всего пережитого они старались не разлучаться надолго. Денис ускорил шаг.
Все-таки мысли о Голицыне не отпускали его, но теперь к ним примешивалось что-то ещё – может быть, надежда. Надежда на то, что когда-нибудь просвещённые люди России перестанут видеть во власти врага, и власть перестанет опасаться и видеть в просвещённых людях врагов. Что они научатся слышать друг друга, понимать, идти на компромиссы. Что вместо разрушения будут строить вместе. Это казалось утопией, но без утопий, без мечты о лучшем, разве стоит жить?
Он подошёл к дому. В окне горел тёплый свет. Дуняша с Лёшкой ждали его с ужином. Денис постоял ещё минуту, глядя на это окно, и перекрестился. "Господи, упокой душу князя Михаила, прости ему его заблуждения и прими его в селениях Твоих. И дай нам всем мудрости, чтобы не повторять его ошибок". Потом толкнул калитку и вошёл во двор. Завтра снова будет служба, бумаги, заседания. А сегодня – вечер с женой и сынишкой, разговоры о будущем, о том, что хорошо бы съездить на тоню к Фёдору, навестить стариков. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. И в этой жизни, в этой простой, обыденной, человеческой теплоте, была своя правда, своя защита от всех сомнений и тревог. Та правда, которую Голицын, при всей своей учёности, так и не смог понять.
Глава 51
Полтора десятка лет – не срок для истории, но для человека целая жизнь. В эти годы, прошедшие с той весны, когда Денис Калмыков впервые ступил на пристань в Архангельске, превратили молодого, изломанного интригами мичмана, а позже капитан-лейтенанта – в контр-адмирала российского флота, Дениса Спиридоновича Калмыкова, кавалера ордена святого Александра Невского, автора «Генеральных сигналов» и одного из уважаемых старожилов острова Котлин.
На дворе стоял 1730 год. После кончины Петра Великого, а затем и Екатерины I, империей правила юная Анна Иоанновна, выписанная из Курляндии и окружённая немцами-фаворитами. Петербург погрузился в интриги нового толка, более камерные, более жадные и менее грандиозные, чем при первом императоре. А Кронштадт, как и прежде, оставался Кронштадтом – суровой, продуваемой всеми ветрами морской твердыней, где продолжали рубить новые корабли, отливать пушки и достраивать гранитные форты по чертежам, утверждённым ещё Петром.
Дом Калмыковых, небольшой, но прочный сруб у гавани, за эти годы оброс пристройками, палисадник превратился в ухоженный садик с яблонями и сиренью, а на коньке крыши красовался вырезанный Пашкой флюгер в виде парусника. Внутри пахло уже не одной лишь смолой и свежей стружкой, а книгами, хорошим табаком, яблочной пастилой, которую мастерски готовила Дуняша, и воском от начищенной до блеска мебели.
Сам Денис Спиридонович, сидя в своём кабинете, уже не походил на того стремительного офицера. В его густые волосы, когда-то тёмные как смоль, уже вкрадывалась проседь, лицо, обветренное морскими штормами и солнцем, покрылось сетью глубоких морщин, но глаза, карие и живые, сохранили прежнюю остроту и лукавый огонёк. На нём был удобный, потертый на локтях бархатный шлафрок, домашний халат, а на груди, поверх белой полотняной рубахи, поблёскивала звезда ордена. Он просматривал кипу бумаг – рапорты, сметы, проекты усовершенствования гавани, готовясь к скорой отставке. Служба была прожита честно, и теперь он с нетерпением ждал времени, которое сможет посвятить семье, своему саду и окончательной редакции «Сигнальной книги», уже одобренной Адмиралтейств-коллегией.
В соседней комнате, у печи, возилась Дуняша, уже немолодая, но по-прежнему энергичная женщина, хозяйка этого уютного мира. Где-то наверху, в мезонине, готовил к экзаменам в Морской кадетский корпус их сын, Алексей, юноша, мечтавший о карьере флагмана. Его родной дядя, Павел Красин, всё ещё служивший старшим такелажмейстером в порту, часто заходил вечерами на семейные ужины. Жизнь, казалось, вошла в спокойное, глубокое русло. Незаметно проносились годы.
Лето 1735 года в Кронштадте выдалось на редкость тёплым и безветренным. Контр-адмирал Денис Спиридонович, несмотря на свои сорок восемь лет и грузный, нажитый долгими сидячими службами корпус, любил в такие вечера выходить на вал Кронштадтской крепости, откуда открывался вид на гавань и бескрайнюю, чуть тронутую рябью гладь залива. Здесь, на высоте, продуваемой лёгким бризом, дышалось легко и думалось свободно. Позади остался шум адмиралтейских канцелярий, докучливые просители, вечные споры о такелаже и рангоуте. Здесь, глядя на заходящее солнце, медленно погружающееся в свинцовые воды, можно было остаться наедине с самим собой и с памятью.
Память у контр-адмирала была цепкой, как у всякого моряка, привыкшего держать в голове тысячи мелочей: расположение звёзд, сигналы флагами, характеры офицеров и особенности фарватеров. Но хранила она не только это. В её тёмных глубинах, куда редко добирался свет дневного сознания, лежали иные сокровища и иные раны. Обожжённые края воспоминаний о тех годах, когда он, беглый мичман, скрывался на поморских тонях, когда Дуняша рожала Алексея в пургу, когда Пашка Красин держался на допросах и когда «Дар Феникса» чуть не достиг своей цели. Всё это, казалось бы, отшумело, отгремело, ушло в историю. Но иногда какой-то случайный толчок – слово, запах, взгляд – поднимал со дна осколок былого, и тот обжигал сердце с прежней силой.
Сегодня таким толчком стал визит молодого лейтенанта Краевского, только что вернувшегося из Петербурга с поручением от Адмиралтейств-коллегии. Парень, бойкий, образованный, с немецким выговором и французскими манерами, докладывал о новых веяниях при дворе, о придворных интригах, о том, как императрица Анна Иоанновна жалует иноземцев чинами и поместьями, а русских офицеров теснит. Краевский, видимо, считал себя передовым человеком и с плохо скрываемым пренебрежением отозвался о «солдафонской тупости и дикости», которые, по его мнению, мешали России стать истинно европейской державой. Мол, не хватает нам той самой западной дисциплины и расчёта, а вместо них – одна стихийная удаль да пьянство.
Денис Спиридонович слушал его, не перебивая, лишь изредка поглаживая седеющий ус. Он не стал спорить с молодым щёголем. Спорить было бесполезно – Краевский принадлежал к новому поколению, для которого Европа была не школой, а кумиром, идолом, требующим бездумного поклонения. Но разговор этот, словно заноза, засел в памяти, и сейчас, на валу, под шелест волн и крики чаек, он всплыл с новой силой, потянув за собой целую
