Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский
Именно за этими чертежами, в один из тёплых майских вечеров, Дуняша и застала его. Денис сидел за столом, гусиное перо в его руке замерло над бумагой. Но он смотрел не на схему, а на небольшой, свёрнутый в трубку лист пергамента, лежащий в стороне. Тот лист с ключом к «магическому квадрату», который когда-то они чертили вместе с Дуняшей. Он не смотрел на него с тех пор, как покинул Петербург, но сегодня, разбирая старые бумаги для новой работы, наткнулся.
Евдокия, войдя с ведёрком, в котором плескалась вода из колонки, увидела его застывшую фигуру и взгляд. Она молча поставила ведро, подошла сзади и положила руки ему на плечи.
– Зачем это?
– Напоминание, – тихо сказал Денис. – Наш шифр.
– Зачем ты его хранишь?
Денис задумался. Действительно, зачем? В этом свитке была заключена вся тайная механика заговора, которая едва не погубила их всех. Знание, которое могло бы сделать его опасным для кого-то или, наоборот, привлечь к нему внимание тех, кто ещё интересовался подобными вещами.
– Не знаю. Кажется, что выбросить – всё равно, что не закрыть какую-то дверь до конца.
– Эта дверь должна быть не просто закрыта, – твёрдо сказала Дуняша. – Её нужно замуровать. Так, чтобы и мысли не было её открывать. Этому знанию не место в нашем доме, Денис. Мы отвоевали наш покой и тишину. Хватит с нас.
Она взяла со стола пергамент, не встречая сопротивления. Подошла к печи, где ещё тлели угли от готовки ужина. Развернула свиток. При свете лампады можно было увидеть странные, геометрические символы, сплетающиеся в замысловатые узоры. Знаки, за которыми стояли яды, измена и смерть.
Дуняша не стала долго разглядывать. Она спокойно, без сожаления, сунула пергамент в печь, на красные угли. Бумага почернела по краям, свернулась, вспыхнула ярким, коротким пламенем и превратилась в лёгкий, серый пепел, который тут же унесло тягой в трубу.
Денис наблюдал за этим, и странное дело – он почувствовал не потерю, а освобождение. Словно последняя невидимая цепь, связывавшая его с тем тёмным прошлым, лопнула. Пепел от шифра смешался с пеплом от берёзовых поленьев – самым обычным, домашним пеплом.
Он обернулся к Дуняше, взял её за руки. Они были немного запачканы сажей.
– Спасибо, – сказал он просто.
– Не за что, – ответила она, и в её глазах светилось глубокое, спокойное понимание. – Теперь всё. Только вперёд. Крепость, сигналы, Алёша, дом. Наша жизнь.
Она была права. Прошлое было сожжено. Настоящее – вот оно, за окном: сумерки над гаванью, где покачивались на воде остовы строящихся кораблей, тёплый свет в их окне, запах щей из печи и тихое посапывание заснувшего в кроватке сына. Жизнь, простая, трудная, но невероятно ценная. Эпилог борьбы. И её счастливый итог.
Денис встал, подошёл к окну. На западе, над свинцовой гладью залива, догорала алая полоса заката. На южных бастионах, где ещё кипела работа при свете фонарей, взвилась в воздух пробная сигнальная ракета, оставив в небе короткий, зелёный, искрящийся хвост. Сигнал. Сигнал к продолжению жизни, труда, службы. Он обернулся к жене, улыбнулся – впервые за последнее время широко и безоглядно.
– Завтра начнём испытания новой комбинации флагов, – сказал он. – Нужно, чтобы было видно и в тумане.
Глава 50
Листья на чахлых деревцах, что росли у адмиралтейского сада, долго не желали желтеть и облетать. Лишь к середине октября первый утренник посеребрил траву, а воздух наполнился тем особенным, прозрачным холодком, который предшествует долгой зиме. Контр-адмирал Калмыков возвращался с заседания Адмиралтейств-коллегии, куда вызывали по пустяковому делу, и теперь медленно шёл по набережной, глядя на серую, чуть тронутую рябью воду залива. Экипаж он отпустил – хотелось пройтись пешком, размять старые кости и подышать перед неизбежными докладами и бумагами.
В Петербурге он был проездом и остановился у старого приятеля, отставного капитана, который держал небольшую квартирку на Васильевском острове. Утром, ещё до заседания, он завернул в собор, поставил свечку и долго стоял перед иконой Спаса, не молясь, а просто глядя на тёмный лик. Мысли были тяжёлые, ворочались, как валуны на дне реки.
Всё дело Голицына, вся эта многолетняя эпопея, закончилась. Князя давно казнили в Петропавловской крепости, без шума, без публичности, как и было велено. Денис не присутствовал при казни, но ему рассказывали: Голицын вёл себя с достоинством, не просил пощады, не метался, сам положил голову на плаху. В последний миг, говорят, перекрестился и что-то прошептал – может, молитву, может, проклятие. Никто не расслышал.
И вот теперь, когда всё давно кончилось, когда враг повержен и уничтожен, Денис не чувствовал торжества. Была только глухая, ноющая пустота где-то под сердцем и странное, неотвязное размышление, которое не давало покоя ни днём, ни ночью.
Он вспоминал Голицына не как заговорщика, покушавшегося на жизнь государя, а как человека. Они встречались мельком всего несколько раз и, конечно, личных бесед не вели, не по чинам. Но Денис успел разглядеть в нём то, что не могли разглядеть другие. Князь был образован, начитан, владел несколькими языками, разбирался в искусстве и науках. В его кабинете, как рассказывал капитан Артамонов, при обыске после ареста, он видел книги на латыни, греческом, французском, немецком. Там были тома по философии, истории, математике, даже по астрономии. Голицын переписывался с западными учёными, выписывал последние издания, интересовался всем новым, что происходило в Европе. Он был, несомненно, одним из самых просвещённых людей России своего времени.
И этот просвещённый, умный, тонкий человек стал врагом. Почему? Почему он, вместо того чтобы служить своему государю и своей стране, задумал её разрушить? Почему столько умных и образованных людей в России оказываются либо в оппозиции, либо в тени, либо на плахе? Денис пытался понять это, перебирая в памяти всё, что знал о Голицыне и о других подобных ему.
Вот, скажем, князь Дмитрий Голицын, родственник казнённого, тоже был известен
