Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский
Царь медленно поднялся. Он казался вдруг постаревшим на десяток лет. Его мощная фигура сгорбилась под невидимой тяжестью.
– Значит, так, – произнёс он глухо. – Война. Что ж… На войне как на войне. Ты проиграл. И понесешь кару по всей строгости воинского артикула. За измену и покушение на особу государя – смерть. Суд будет скорым. Будешь обезглавлен.
В голосе царя не было ни злорадства, ни сожаления. Только холодное решимость. Голицын тоже встал. Он выпрямился во весь свой невысокий рост, и в этой позе была уже не гордыня, а стоическое приятие.
– Я готов. Умирать за то, во что верил, – не худшая участь. Хуже – дожить до того дня, когда увидишь крушение всего, чему служил. Тебе, государь, предстоит именно это. И в тот день, будь ты жив, ты поймёшь, что я был прав. Моя голова отскачет по плахе. А твоя империя… её ждёт участь пострашнее.
Он замолчал, и в камере снова повисла тишина, ещё более гнетущая, чем прежде. Два мировоззрения, две России сошлись здесь, в этом сыром подземелье, и между ними не оказалось мостов. Только пропасть.
Пётр повернулся и медленно пошёл к двери. На пороге он остановился, не оборачиваясь.
– Прощай, князь.
Голицын не ответил. Он смотрел ему вслед, и на его бледном, аскетичном лице застыла странная, отрешенная улыбка. Ему казалось, что в этом поражении была страшная сила – сила того, кто верит, что история, в конечном счёте, докажет его правоту.
Дверь закрылась. Ключ снова щёлкнул в замке. Голицын остался один в полумраке, под прыгающими тенями от лампады. Он подошёл к стене, к той, где была выцарапана надпись «Невинен… помяните…». Он долго смотрел на неё, потом медленно, с невероятным для его изящных рук усилием, начал выводить ногтем рядом, прямо по камню, свои слова. Буквы получались корявыми, но разборчивыми: «За Русь. Не раскаиваюсь».
Он отступил на шаг, рассмотрел свою работу. Затем вернулся к табурету, сел, выпрямил спину и устремил взгляд в темноту угла, за пределы каменных стен, в ту «старую Русь», которая для него уже перестала быть прошлым. Она стала будущим, в которое он уходил с холодным утешением пророка, обречённого на гибель, но не на забвение своей правды. Снаружи, из-за толстых стен, донёсся глухой, ритмичный звук – смена караула на стене равелина. Жизнь, обыденная и равнодушная, шла своим чередом, не ведая о приговорах и пророчествах, рождающихся в каменной утробе крепости.
Глава 48
Три дня, прошедшие после судьбоносной церемонии в Ораниенбаумском дворце, были для Дениса временем подвешенной, тягостной неопределённости. Его с семьёй перевезли из охотничьего домика на острове в скромный, но чистый казённый флигель на Петербургской стороне, неподалёку от новых верфей. Здесь, под негласным присмотром, они и ожидали. Ожидали решения своей участи.
Тем временем Петербург, чьи толстые стены умели хранить секреты, тем не менее, гудел от сдержанных пересудов. История с раскрытием заговора и арестом князя Голицына просочилась наружу, обрастая самыми невероятными подробностями. В одних домах шептались о чудесном спасении государя «верным калмыком», в других – сокрушались о падении столь знатного рода, в третьих – с плохо скрываемым злорадством обсуждали шёпотом, как «выскочка Меншиков» наконец-то получил по заслугам, ибо, мол, и его руки нечисты в этой истории. Светлейший князь действительно в эти дни был незримо, но ощутимо отстранён от многих дел, проводя время в своих петергофских покоях «по случаю внезапной немощи».
На четвёртое утро к флигелю подкатил простой армейский возок без гербов. Из него вышел всё тот же невозмутимый капитан Артамонов.
– Лейтенант. Требуют в Летний дворец. Только вас. Без лишних разговоров.
Дорога через утренний Петербург была короткой. Город сиял после ночного дождя, с крыш капало, а над Невой стояла молочно-белая дымка, сквозь которую едва проступали контуры строящегося Зимнего дома и мачт на Адмиралтействе. Летний дворец, неказистый двухэтажный особняк в голландском стиле у истока Фонтанки, казался особенно скромным после великолепия Ораниенбаума. Здесь Пётр жил по-походному, без излишних церемоний.
Дениса провели прямо в личный рабочий кабинет императора, находившийся на первом этаже, с окнами в Летний сад. Комната была невелика и поражала своей деловой, почти спартанской простотой. Вместо шпалер – грубые дубовые панели. На стенах – морские карты в простых рамах, чертежи кораблей, виды крепостей. Посредине стоял огромный стол-конторка, весь заваленный бумагами, свитками, образцами руд, моделями токарных станков и частями какого-то механизма. Здесь не было и намёка на роскошь, лишь на титаническую, ненасытную работу.
Пётр стоял у окна, спиной к двери, рассматривая деревья в саду или что-то ещё. Он был в простом сером кафтане, без орденов, и казался меньше ростом, чем в парадном мундире. Когда Денис, откашлявшись, чётко отрапортовал о прибытии, государь медленно обернулся.
Лицо его было спокойным, с глубокими синими тенями под глазами. Бессонная ночь или несколько таких ночей были написаны на нём. Но взгляд по-прежнему оставался живым, цепким, пронизывающим.
– А, калмык. Ну, садись, – он кивнул на стул, а сам опустился в кресло за конторкой, с лёгким стоном разминая колено. – Отдышался? Семья в порядке?
– Так точно, ваше величество. Благодарю за попечение.
– Не за что благодарить. Ты дело сделал. Большое дело. Заговор раскрыл, изменника изобличил, мою жизнь, возможно, спас. Государство таких услуг не забывает.
– Государь… – голос его сорвался. – Истина любит маскироваться. Она приходит не с факелом в руке, а с фонарем, высвечивая один шаг за другим. У меня… есть одно предположение. Возможно, безумное.
– Говори. Безумства я люблю, если от них есть практическая польза.
– Я думаю… я почти уверен… что тот браслет – это не амулет и не просто украшение. Это ключ. К шифру. Девять камней… их расположение… оно соответствует некой схеме. В математике она называется магическим квадратом. Если наложить браслет, точнее, его схему, на эту записку так, чтобы камни совпали с ячейками… то в прорезях, возможно, можно будет прочесть истинное послание. Браслет – это шифровальная решетка.
Петр слушал, не перебивая, его брови медленно поползли вверх. В глазах вспыхнул тот самый огонек азартного любопытства, с которым он разглядывал любой сложный механизм.
– Продолжай.
– Но… для этого нужна вторая часть. Нужно знать,
