Убийца Шарпа - Бернард Корнуэлл
Он отметил, что у Ланье длинный палаш, не уступающий его собственному, но с едва заметным изгибом. Такое оружие больше подходило для рубящих ударов, чем для уколов. Ланье держал его низко, явно предоставляя Шарпу право начать бой.
— Это золингенский клинок, — заметил Ланье.
— А у меня дешевая бирмингемская сталь, — отозвался Шарп. Он знал репутацию золингенских мечей. Их ковали в Пруссии, и они считались лучшими в Европе.
— Сколько вам лет, полковник? — внезапно спросил Ланье.
— Не знаю, — ответил Шарп. — А разве это важно?
— Сорок, быть может?
— Около того, я полагаю.
— Мне нравится хоть что-то знать о людях, которых я убиваю, — произнес Ланье и отступил на полшага, будто хотел продолжить беседу, а не начинать схватку. — Вы бросили этому Чарли фразу... «подкидыш из сточной канавы». Что это значит?
— Это значит, что я родился в сточной канаве, Ланье. Je suis un bâtard.
— Мое почтение, полковник, — Ланье вскинул свой длинный палаш в салюте. — Люблю бастардов, они дерутся отчаянно. — Он снова опустил клинок. — Насколько серьезна ваша рана?
— Бывало и хуже.
— Тогда к делу, — сказал Ланье. — Но, если вы сдадитесь, я сохраню вам жизнь. Согласны?
— Вы сюда пришли языком чесать или драться?
Ланье принял вопрос коротким кивком и поднял палаш.
— En garde, полковник.
Шарп вскинул свое оружие, и клинки соприкоснулись. Позади ревело пламя, его отсветы заливали двор, где два батальона наблюдали за происходящим в гробовом молчании.
— Мне будет жаль убивать вас, Шарп, — проговорил Ланье. Он слегка шевельнул клинком, проверяя реакцию противника, но Шарп остался неподвижен. Он думал о том, что всё идет наперекосяк. Это должен был быть бой не на жизнь, а на смерть, но Ланье предлагал дружбу и даже сочувствие. Этот человек был Монстром, знаменитым на всю Францию своими подвигами, и Шарп понял, что Ланье намеренно усыпляет его бдительность, пытаясь лишить его ярости.
А гнев был топливом Шарпа с самого детства. Гнев на тех, кто его вырастил, на сержантов, пытавшихся его сломить, на людей, которые его пороли, и на офицеров, которые его презирали. Гнев гнал его в проломы, пропахшие кровью, через поля, усеянные мертвецами, и привел к командованию батальоном. Ланье разглядел это в нем и хотел отнять это оружие. «Ну уж черта с два», — подумал Шарп. Привычная ярость вскипела в его крови. Он дернул палашом, как до этого Ланье, и француз ответил на это парированием и шагом назад.
— Ублюдок, — выплюнул Шарп и дал волю гневу.
Он атаковал, вызвав мгновенный одобрительный гул своих людей. Шарп обрушивал на Ланье тяжелые рубящие удары. В его атаке не было никакой утонченности, только сокрушительная мощь, с которой он бил по клинку француза, но тот парировал каждый выпад с инстинктивной легкостью. Мечи сталкивались с таким звоном, что Шарп испугался, не переломится ли его дешевая сталь, но бирмингемский палаш держался крепко, пока Ричард теснил Ланье свирепым натиском.
Уже через несколько секунд Шарп понял, что эта ошалелая атака не сработает. Да, Ланье отступал, и легкая тревога в его глазах выдавала уважение к силе и скорости Шарпа, но он умело отражал каждый удар, а после четвертого или пятого выпада и вовсе начал улыбаться. Эта улыбка привела Шарпа в бешенство. Он понял, что над ним издеваются. Вместо того чтобы сменить тактику, он удвоил усилия, пытаясь отшвырнуть упрямый клинок Ланье в сторону и всадить тяжелый палаш ему в голову или шею. Солдаты Шарпа ликовали, французы притихли, хотя сам Ланье теперь выглядел совершенно спокойным, методично блокируя каждый дикий замах.
— Моя мать, — проговорил Ланье, выждав паузу, чтобы отразить очередной удар, — первой учила меня фехтовать. «И всегда помни, Филипп, — говорила она мне, — что острие всегда бьет лезвие».
Он улыбнулся, но тут же вздрогнул от неожиданности. Очередной взмах палаша Шарпа скользнул по его клинку и с силой ударил в перекрестье эфеса, отбросив руку француза к телу. Шарп сделал выпад, целясь острием в живот Ланье, но тот стремительно уклонился, отбивая клинок Ричарда.
— Ваша матушка не учила вас фехтованию, полковник? — поинтересовался француз.
— Я её никогда не знал, — бросил Шарп.
Спина превратилась в сплошную пелену боли, мышцы протестовали против каждого движения, необходимого, чтобы заносить тяжелый клинок. Дыхание сбилось. Ланье отступил, избежав укола, и Шарп не стал его преследовать, позволив руке с палашом опуститься, пока он пытался отдышаться.
— Значит, мать не будет оплакивать вашу смерть? — спросил Ланье.
— Разве что в могиле, полковник. Она давно мертва.
— Что ж, пора вам с ней встретиться!
Ланье вскинул палаш и сделал ленивый выпад в правую сторону. Шарп парировал, но клинок француза, казалось, нырнул под его удар и молнией метнулся влево, ударив его в бедро. Ричард почувствовал, как острие пробило кожу и звякнуло о кость. Ланье вернул меч в позицию, блокируя ответный выпад Шарпа, с силой отбил его оружие вправо и снова ударил. На этот раз клинок проткнул мундир чуть выше пояса и снова пустил кровь.
— Два, — констатировал Ланье.
«Ублюдок играет со мной», — подумал Шарп. Ланье мог бы ударить сильнее, и этот проклятый меч уже сидел бы у него в животе. Спина теперь горела огнем, каждое движение руки отзывалось острой вспышкой боли. Кровь была теплой на коже, но не такой горячей, как свирепое пламя, охватившее крышу и прорывавшееся сквозь стропила в ночное небо.
— Вы готовы сдаться, полковник? — спросил Ланье. Он опустил палаш так, что его кончик коснулся гравия.
— Пошел к черту, — бросил Шарп.
Ланье медленно поднял палаш, и на полированной стали заиграли отблески пожара.
— Сначала меня учила мать, — заговорил он, — но настоящим моим наставником стал деревенский священник. Удивительный был человек! В прошлом солдат, обретший Бога. Он научил меня молиться словами псалмопевца: «Благословен Господь, твердыня моя, научающий руки мои битве и персты мои брани». — Он насмешливо улыбнулся. — Хорошая молитва для солдата, не находите?
Внезапно он сделал резкий выпад. Шарп в отчаянном прыжке отпрянул назад, его пассивная защита даже не коснулась клинка Ланье.
— Вы неуклюжи, полковник, — заметил Ланье. Он остановил выпад в последний миг. — Фехтование — это искусство. Оно требует грации, даже изящества.
— Такого же, как пороховые бочки в подвале? — спросил Шарп.
