Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев
— Не знаю, господа, насколько это уместно…
— Каждый штык на счету, Ваше превосходительство! — заупрямился Дубровин.
Генерал оглядел сгрудившихся возле него бойцов — во всех глазах в неверном ночном мраке светилась уверенность, что лучше уж с немцами, чем с большевиками.
Встать в строй согласились триста пленных, удвоив силы отряда. На Сенной площади Казанович приказал занять оборону и ожидать подхода марковской бригады. В напряженной тишине появились две повозки — одна санитарная, другая с хлебом, который мгновенно разобрали. В толчее Дубровина пихнули в раненую руку, он побледнел и выронил винтовку.
— Голубчик, — заметил это Казанович, — да вы ранены!
— Ничего, Ваше превосходительство…
— Давай-те-ка в тыл!
— Я лучше останусь в строю.
— Не перечьте, я дам вам лошадь и донесение к генералу Маркову. Постарайтесь доставить его побыстрей, а то наших частей нигде не видно.
Он еще немного подумал и добавил:
— Можете снять погоны на случай встречи с «товарищами».
— Что отвечать, если спросят, какой части?
— Кавказского отряда, пленные показали, что он недавно выгрузился на Черноморском вокзале.
Дубровина подсадили в седло, и он шагом двинулся обратно.
Окраину, через которую прошел Партизанский полк, снова заняли большевики, но по их спокойствию штабс-капитан понял, что об отряде добровольцев в тылу они не знают.
Несколько раз его окликали:
— Эй, браток, что там за стрельба в городе?
— Да часовой с перепугу пальнул, а сейчас все тихо.
— И кто эту панику пускает? Говорили, что кадеты в город ворвались.
— Вранье, не верьте.
— Сам-то куда?
— В передовые окопы, с донесением.
— А, ну, удачи.
До самой последней линии обороны Дубровин доехал спокойно, а когда из неглубокого окопчика, почти невидимого в темноте, привстал матрос с винтовкой, поднял здоровой рукой нагайку и хлестнул коня, сорвав его в галоп.
— Эй, куда! — заорали сзади. — Там кадеты!
— Их мне и надо!
Только когда он, изо всех сил вцепившись в гриву, чтобы не свалиться, отмахал половину расстояния до позиций марковцев, сзади стукнул выстрел.
Дубровин мчался, и ветер толкал его в спину, разгоняя ночные тучи. Конь разбрызгивал копытами тающий снег, огибая по кривой три или четыре трупа на пригорке.
Едва лошадь перемахнула ново-мышастовскую дорогу, из канавы выпрыгнули двое и схватили ее под уздцы:
— Стой! Тпру!
— Пожалуйте в гости, господин большевичок!
В него вцепилось несколько рук, перехватив раненое плечо так, что он взвыл от боли. В глазах потемнело, и в себя он пришел через несколько минут:
— Господа…
— Молчать, сука! — двинул его прикладом ближайший офицер.
— Хорошая одежка, — разглядывал его другой. — А ну, раздевайся, чтоб не попортить.
Те же руки содрали с него шинель, открыв погоны.
— Ты смотри, погоны нацепил!
— Господа…
— Молчать!
— У меня донесение…
— На небе отдашь!
— Погодите-ка…
Сквозь болезненную муть в глазах Дубровин увидел того марковца, коловшего пленных в Ново-Дмитриевской.
— Наш, из Партизанского полка.
— Уверен? Что же, прошу прощения, — с некоторым сожалением отпустил штабс-капитана поймавший. — Сами понимаете, обстановочка нервная.
— Где донесение? — подошел крепко сбитый полковник.
— Вот, — морщась, вытащил бумагу Дубровин и потерял сознание.
Очнулся он, когда к позициям подлетела орудийная упряжка, лихо развернулась, обдав жидкой грязью не успевших заслониться. Расчет ловко отцепил и навел орудие тупым рылом на восток, к Екатеринодару.
В сырой мгле плеснул огонь из ствола, снаряд с воем ушел в город, где не смолкая трещали выстрелы. Снова вспыхнуло, ударил грохот пушечного выстрела, уши заполнил звон, сквозь который Дубровин не сразу разобрал хлесткую скороговорку пулеметов.
— Что там?
— Офицерский полк ведет бой в городе! Марков с ними!
Последнее, что разглядел Дубровин — клубы подсвеченного пламенем желтого дыма над домами.
В следующий раз он пришел в себя гораздо позже и не сразу понял, где находится: койка, заправленная относительно чистым бельем, серое одеяльце, наполовину крашеные, наполовину беленые стены…
— Это что, госпиталь? — повернулся он к соседней койке.
— Войсковая больница, — улыбнулся молодой человек с забинтованной головой.
— А Екатеринодар… взяли?
— А вы как думаете? — улыбнулся тот еще шире, но охнул и схватился рукой за щеку.
— Взяли… — штабс-капитан блаженно откинулся на подушку.
Сосед, прапорщик Ударного полка, рассказал все по часам: как бригада Маркова ночью ворвалась в город, как на улицах шел рукопашный бой, как стреляли из-за каждого угла и дрались на каждом перекрестке, как державшие Сенной базар и Всесвятское кладбище партизаны захватили заехавший к ним дуриком красный броневик, как с этим броневиком ударили в сторону Черноморского вокзала…
Красных прижимали к реке, среди них вспыхнула и всех разом охватила паника, в некоторых полках, по сообщениям пленных, убили заподозренных в измене командиров — и покатилось. Громадная масса войск, превосходящая втрое силы вымотанных последними боями добровольцев, кинулась бежать. На станции один удиравший бронепоезд врезался в другой, оба сошли с рельс и были захвачены корниловцами.
В руки добровольцев попали громадные, по словам прапорщика, запасы снарядов и патронов, красный командующий Автономов убит, взято несколько тысяч пленных, повешено без счета большевиков. Организованно отступить удалось только отряду Сорокина, усиленному моряками Черноморского флота.
— И все почему? — радовался сосед. — Донесение вовремя доставили! Уж не знаю, кто сумел, но, считай, спас Партизанский полк. Они же в полном окружении оказались. Не успей генерал Марков с правого фланга ударить, большевички бы всех партизан перебили!
Внутри все пело, Дубровин лежал на койке и счастливо улыбался. Перед глазами его снова и снова проходили люди и кони, обросшие ледяной коркой, в ушах звучал скрип промерзшей насквозь одежды, в которой почти невозможно было поднять руку или влезть в седло… Как он пробирался в Ростов, как его в Пологах отпустил скуластый «товарищ», назвавшийся начальником милиции. В памяти всплыли его слова «В любом случае, дело ваше проиграно» — как же, как же! Екатеринодар взят, со всех концов Кубани, Причерноморья и Кавказа сотнями валят записываться в добровольцы, армия растет и залечивает раны — мы еще посмотрим, чья возьмет!
На исходе второй недели Дубровину выдали новую форму — пусть солдатскую, зато чистую и целую. Он устроился у окна, сестра милосердия, которую все называли Вавочка, сидела рядом и пришивала ему на гимнастерку погоны.
Дробь барабанов и взревевшие следом медные трубы подбросили его с места — по Красной улице, упиравшейся
