Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский
Ложь и тупость он ненавидел лютой ненавистью, ибо видел в них главных внутренних врагов – страшнее любого Карла Шведского. Тогда Россию, как корабль, с мели снимали. А доски, что трещали, без жалости за борт летели.
Денис Калмыков помолчал, давая юноше вникнуть в эти слова. Ломоносов сидел неподвижно, его мощные руки лежали на коленях, а взгляд, прямой и жадно-любознательный, был прикован к рассказчику.
– Я государя впервые увидел не на троне, а в длинной, похожей на амбар палате Навигацкой школы, что на Сухаревой башне в Москве. Воздух там был густой от меловой пыли, запаха пота, перегорелого масла в лампадах. На грубо сколоченных столах – астролябии, циркули, вороха исписанных цифрами листов. И он, Петр Алексеевич, посреди этого хаоса знаний. Высоченный, в простом кафтане из верблюжьего сукна, запачканном то ли дёгтем, то ли чернилами. И с мозолистыми, не по-царски грубыми руками. Он принимал экзамен у нас, вернувшихся из-за моря. И вот стоит он, положив одну руку на карту Балтики, а другой потирает подбородок, и смотрит. Смотрит на каждого так, будто лучом каким неведомым, просвечивает насквозь. Видит не только то, что ты вызубрил, но и то, насколько ты это понял, почувствовал кожей, как говорится. От этого взгляда у иного и столбняк нападал – язык к небу прилипал. Со мной… со мной вышло иначе. Потому что я, возвращаясь из Англии, вез в голове не просто набор правил да формул. Я вез живую картину: как штурман на «Ребекке», где я служил практикантом. В шторм у скалистого берега вел судно, сверяясь не только с лагом и компасом, но и с цветом воды, и с полетом птиц. Я вез понимание, что наука – это инструмент, а не догма. И когда он, Петр Алексеевич, задал мне вовсе не книжный, а жизненный вопрос – о постановке парусов при внезапном шквале с подветренной стороны, – я ответил не по учебнику, а как есть на деле. Он тогда молча кивнул, и в его глазах мелькнула искра одобрения. Вот это он ценил превыше всего: не родословную, не умение вилять словами, а суть дела. Практическую пользу. Чистоган ума, а не кошелёк или родню!
Рассказчик откинулся на спинку стула, и тень от коптящей лампы легла на его лицо, делая его вдруг усталым, почти старым.
– Но была в нем, Михайло, и безжалостная жила. Холодная, как сталь клинка. Если он уличал кого в предательстве дела, в казнокрадстве, в умышленном вредительстве своим реформам – пощады не жди! Головы летели с плеч, и самые голубые крови не спасали. Да, он Россию, словно огромный, на мель севший и прогнивший корабль, стаскивал с мели. И для этого ломал через колено всё, что мешало: и косность боярства, и невежество приказных, и вековые предрассудки. Ломал, не оглядываясь на стоны. Он строил новое государство, и фундамент его был замешан не только на поте и железе, но, увы, и на крови. И те, кому это новое было ненавистно, кто терял власть и привилегии, – они не дремали. Они копали подкопы. И алхимия с её таинственностью, с её обещаниями могущества и богатства, была тогда для них идеальной лопатой. Но… я забегаю вперед.
Калмыков придвинул к гостю блюдо с баранками, брынзу. Снова налил чаю. Рука его была тверда.
– А тогда я был молод, полон сил и той особой, дерзкой уверенности, что даётся человеку, впервые почувствовавшему вкус настоящего знания. Мне было двадцать восемь. Архангельск. Ты его знаешь, но теперешний Архангельск – это уже осевший, устоявшийся город. А тогда это был настоящий Вавилон на берегу Двины. Представь: низкое северное небо, почти всегда в свинцовых тучах. Резкий, несущий мелкую ледяную крошку ветер с моря. И вдоль всего длинного-предлинного берега – невероятное многоголосие. Скрип тысяч блоков, грохот скатываемых по сходням бочек с рыбой, ржанье лошадей, грубый смех матросов на разных языках: голландском, немецком, датском, английском. Воздух – крутая смесь запахов: воды и водорослей, едкой смолы, дыма из труб кузниц, пряных иностранных табаков, выпечки, чёрного русского хлеба.
Он закрыл глаза, словно вглядываясь в ту давнюю картину.
– Лес мачт, Михайло. Такой густой, что, кажется, по нему с одного корабля на другой перебраться можно, не замочив ног. И флаги… флаги всех мыслимых цветов и рисунков. Наши, с Андреевским крестом, – ещё новёхонькие, непривычные глазу. Шведские, голландские, ганзейские. И среди этого всего – я. Денис Калмыков, экстра-мичман, только что зачисленный на пахнущий свежим деревом и пенькой фрегат «Гавриил». Мозги мои были набиты под завязку не только навигацией и корабельной архитектурой. Я привез из Англии идеи. О сигнализации, об организации службы на корабле, о новых методах картографии. И еще… еще я привез одну вещицу. Диковинную и, как потом оказалось, роковую.
Калмыков встал, прошелся по комнате. Его тень, изломанная и зыбкая, проплыла по стенам с книжными полками, по развешанным мореходными картами.
– И вот в нашем порту, как шаровая молния, проносится весть: «Светлейший! Сам светлейший князь Меншиков изволит прибыть с ревизией!» Представляешь суматоху? Александр Данилович Меншиков! «Полудержавный властелин», любимец Петра, герой Полтавы, непременный участник всех пиров и ассамблей, первый богач империи и, как шептались по углам, первый же казнокрад. Весь город, от губернатора до последнего грузчика, вскочил на дыбы. Усердно чистили мостовые, которые тут же заносило свежим снегом, вывешивали ковры на смотровых улицах, денщики офицеров лихорадочно начищали и гладили мундиры своих господ. А я сидел в своей казенной каморке при портовой конторе и обдумывал дерзкий план. Мысль была проста: вот он, шанс! Карьера, признание, возможность быть замеченным не просто начальством, а самим столпом власти. Петру нужны толковые люди. Надо себя показать. Не подхалимством, а делом. И… и была у меня припасена одна вещица. Браслет.
Он остановился у полки с книгами, но не смотрел на них.
– Назывался он «Девять глаз Ибиса». Работа тончайшая, явно не европейская. Обруч из темного серебра с причудливой чеканкой, изображавшей какие-то знаки, напоминавшие египетские иероглифы. И вправлены в него были девять камней. Не алмазов и не изумрудов, а каких-то зелёных, с золотистыми прожилками внутри. Когда поворачиваешь его на свету, эти прожилки мерцают, точно зрачки. Взгляд у него был… тяжелый. Неприятный. Мне его в Лондоне подарил один странный тип, с которым свела
