Прусская нить - Денис Нивакшонов
— Капитан инженерных войск фон Райхенбах, — отрекомендовался незнакомец, не слезая с лошади. Голос властный, привыкший давать указания. — Вы фейерверкер Гептинг?
— Так точно, господин капитан, — отчеканил Николаус, отдавая честь.
— Вашу батарею придали мне для работ на участке «Гамма». Видите тот выступ стены? — Он ткнул хлыстом в сторону массивного контрфорса, от которого вниз, как шрам, спускалась тёмная полоса более свежей кладки, след старых повреждений. — Это слабое место. Кладка там неоднородна. Заполнение известковым раствором низкого качества. Ваша задача — бить туда. Методично. Один залп каждые пятнадцать минут, по сигналу ракеты. Цель — не пробить насквозь — расшатать. Создать трещины. Мы будем следить за результатами.
Николаус кивнул, его мозг уже обрабатывал информацию. Дистанция — примерно четыреста ярдов. Угол возвышения значительный, почти максимальный для их шестифунтовки. Навесная траектория. Ветер, дующий с запада, порывистый.
— Понял, господин капитан. Требуется особая подготовка зарядов?
Капитан фон Райхенбах впервые внимательно посмотрел на солдата, и во взгляде офицера мелькнуло одобрение.
— Вопрос правильный. Да. Уменьшенный заряд. На треть от полного. Мы не хотим, чтобы ядра отскакивали, как горох. Нужно чтобы они вязли, дробили камень, передавали энергию кладке. Картечь — не использовать. Только болванки. Идеальная точность важнее силы удара.
Дав ещё несколько технических указаний — поправки на ветер, влажность — инженер кивнул и уехал, растворившись в суматохе лагеря.
Так начались их осадные будни. Если полевая война была вспышкой молнии — яркой, быстрой, разрушительной, — то осадная стала хронической болезнью. Медленной, изматывающей, полной монотонного, ежедневного насилия.
День теперь подчинялся железному, неумолимому расписанию. Подъём затемно. Быстрый завтрак — холодная овсяная болтушка и чёрствый хлеб. Затем — занятие позиций. «Валькирию» уже не выкатывали на открытое место. Она стояла в своём земляном гнезде, ствол, задраный почти вертикально, смотрел в серое небо. Расчёт работал вполголоса, движения были отработаны до автоматизма, но теперь к ним добавилась новая, нервная составляющая — ожидание ответного удара.
Ровно в семь утра с командного пункта взлетала зелёная ракета. Сигнал. Первый номер — теперь уже не только Николаус, но и приставленный к ним молодой наводчик из новобранцев, которого он обучал, — занимал место у прицела. Команда звучала тихо, без крика: «Заряжай. Уменьшенный заряд. Болванка.»
Выстрел в условиях осады напоминал не оглушительный рёв, а глухой, утробный бум, который, казалось, всасывался сырой землёй валов и густым, влажным воздухом. Откат был слабым. Дым — густым, белым, медленно ползущим вверх. И затем — ожидание. Все замирали, глядя вверх, на тот участок стены. Через несколько секунд доносился глухой, сухой стук — звук удара ядра о камень. Не грохот, а именно стук, словно гигантский кузнец ударил молотом по наковальне.
Капитан фон Райхенбах, находившийся на переднем наблюдательном пункте в самой траншее, через подзорную трубу оценивал результат. Иногда он подавал сигнал флажком: «Продолжать». Иногда — «Корректировка: левее» или «правее». Работа требовала не скорость, а невероятную, ювелирную точность. Они били в одно и то же место. Снова и снова. День за днём.
Монотонность сводила с ума. Не было тут лихого кавалерийского наскока, стремительной смены позиций. Была рутина. Скучная, грязная, смертельно опасная рутина. Австрийцы на стенах не оставались в долгу. Их артиллеристы, укрытые за зубцами, время от времени отвечали. Но не по батареям — те были слишком хорошо укрыты. Они били по траншеям, по рабочим командам, по обозам. Свист ядер, разрывы гранат, внезапные выкрики боли — всё это стало фоном, таким же привычным, как шум дождя.
На третий день осады, во время особенно сильного ливня, превратившего позиции в болото, а порох — в мокрую, бесполезную массу, капитан фон Райхенбах снова появился у их орудия. На этот раз пешком, в забрызганном глиной плаще. Подойдя прямо к Николаусу, не обращая внимания на стекающую с козырька кивера воду, он сказал без предисловий:
— Ваши попадания, фейерверкер, — самые точные на всём участке. Разброс минимальный. Как вы этого добиваетесь?
Николаус, вытирая мокрое лицо, ответил просто:
— Чистота ствола, господин капитан. И постоянный учёт всех факторов. Ветер сегодня сменился на восточный, слабый, но порывистый. Влажность высокая — уменьшаем заряд ещё на десятую часть.
Фон Райхенбах поднял бровь.
— Где вы этому научились?
— Наблюдал, господин капитан. И думал.
Инженер-капитан долго смотрел на него, а потом кивнул, словно поставил в своей внутренней таблице какую-то галочку.
— Хорошо. С сегодняшнего дня ваше орудие получает приоритетную задачу. Видите ту трещину? — Он указал на едва заметную тёмную линию, появившуюся в центре их «площадки». — Ваша цель — расширить её. Бить не рядом, а точно в неё. Каждый ваш выстрел должен приходиться в радиусе одного фута от предыдущего. Сможете?
Это была задача для снайпера, а не для полевой пушки. Но Николаус уже изучил поведение «Валькирии», её «характер» и малейшие капризы.
— Сможем, господин капитан.
— Отлично. Материалов для ремонта у австрияков, я полагаю, немного. Если мы разрушим этот участок кладки быстрее, чем они успеют его залатать, — получим брешь. И тогда… — Он не договорил, но его взгляд, холодный и расчётливый, закончил мысль. Тогда пойдёт пехота. На штурм.
Следующие дни стали испытанием на прочность для всего расчёта. Они стреляли реже — теперь только раз в полчаса, чтобы ствол не перегревался и чтобы капитан фон Райхенбах мог точно оценить результат. Каждый выстрел превращался в событие. Николаус лично проводил окончательную наводку, его лицо, осунувшееся за дни осады, было сосредоточено до болезненности. Он буквально вживался в прицел, становясь продолжением орудия. Йохан, заряжающий, двигался с плавной, почти ритуальной медлительностью. Даже Фриц перестал шутить. Тишина перед выстрелом становилась звенящей, физически ощутимой.
Их ядра, одно за другим, врезались в тёмную трещину. Сначала просто углубляли её. Потом вокруг поползла сетка более мелких, как паутинка. На пятый день такой адской точности, после очередного удара, откололся первый крупный кусок камня и с грохотом полетел вниз. На седьмой день трещина превратилась в зияющую расселину шириной в несколько футов.
Утром восьмого дня капитан фон Райхенбах сам принёс на позицию особый заряд — не просто мешок с порохом, а длинную, узкую гранату замедленного действия, предназначенную для закладки в проломы.
— Последний аккорд, фейерверкер, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то вроде волнения. — Ваша задача — доставить этот «подарок» точно в центр расселины. Попадёте — стена рухнет. Промахнётесь — граната отскочит и взорвётся впустую. Один шанс.
Они зарядили гранату вместо ядра. Вес отличался, баллистика — тоже. Николаус пересчитал всё в уме десятки раз. Угол. Заряд. Ветер.
