Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович
Однажды Денисов попал по делам в Москву, и здесь в Наркомземе встретился с бухгалтером Долгоплоском. Бухгалтер постарел, отпустил усы и в своих холщовых нарукавниках вовсе не казался таким весельчаком и балагуром, как на курорте.
Долгоплоск тотчас же узнал Денисова. Они обнялись, расцеловались; тут же начали вспоминать о Кавказе, о Жоре, о палате № 125, о лунных ночах, о волейболе.
Выяснилось, что Жора стал инженером, женился. Бывает ли Долгоплоск у Жоры? Нет, времени нет — дела. И снова, перебивая друг друга, они говорили:
— А помнишь набережную? А помнишь закусочную под кипарисами? А помнишь бильярдную? А помнишь шофера Костю?
Денисов спросил:
— А помнишь Надю, которая была влюблена в меня?
Бухгалтер пробормотал, стараясь припомнить:
— Надю?
— Ну да… она мне письмо написала. Я вам это письмо показывал — тебе и Жоре.
— Письмо? — сказал бухгалтер. — Письмо?..
Глаза его забегали, и он проговорил:
— Да, помню письмо.
— Вот-вот… — промолвил Денисов, — большая была любовь. Такую не часто встретишь. Да, брат, любовь на всю жизнь.
Они помолчали. Бухгалтер спросил:
— Денисов, а может быть, тебе кто-нибудь в шутку это письмо написал?
Денисов пробормотал:
— Как — в шутку?
— Ну да… Чтобы подшутить… Нарочно… Для интереса…
— Для интереса?
Они замолчали.
Денисов смотрел на бухгалтера, не произнося ни слова. Вдруг он сказал, побледнев:
— Послушай!.. Может быть, это вы с Жорой мне письмо написали? Ты с Жорой, а? Скажи, Долгоплоск. Теперь ведь можно сказать.
Бухгалтер взглянул на Денисова, потом на обои, потом на лампу и громко сказал:
— Да нет же, нет… Так, просто предположение…
Они распрощались. Денисов вышел на улицу. Он шел по бульвару, задумавшись. Стояла осень, солнце светило ярко, листья были лимонно-красные, зелено-багровые. Высокое небо, небесная желтизна. Свистели птицы, гудели трамваи. Кто-то пел в раскрытом настежь окне:
«Ночь тиха, над рекой
Тихо светит луна,
И блестит серебром
Голубая волна.
Темный лес, и в тени
Изумрудных ветвей
Звонких песен своих
Не поет соловей».
Было совсем светло, но в оттенках пыли, клубившейся над домами, в отсветах стен и заборов был виден закат. Он только рождался еще, был розов, нежен, похож как две капли воды на день. Ветер, родившийся вместе с ним, пробежал по деревьям, тронул песок на дорожке, споткнулся, упал. Все стихло на миг. И вдруг по-вечернему залетали галки, затрещали воробьи, по-вечернему стало прохладнее, синее.
А голос в окне продолжал выводить свои трели:
«Милый друг, нежный друг,
Я, как прежде любя,
В этот час при луне
Вспоминаю тебя.
В эту ночь при луне
На чужой стороне,
Милый друг, нежный друг,
Вспомни ты обо мне».
Хорошая песня! Да и как там ни рассуждай, а скучно в этакий вечер без лирики!
Рубаха-парень
Степану Максимовичу было сильно за пятьдесят, он был ведущим в своей области инженером и давно овдовел, когда влюбился в двадцатидвухлетнюю аспирантку, чудесную Сонечку, веселую, белокурую, сверкавшую радостью жизни и молодости. Полюбил — и потерял голову.
Она жила в студенческом общежитии, он носил ей туда цветы, и там же, рядом, в садике, где дети играли в скакалки, объяснился в любви — неловко, путано, заикаясь. Однако с великой правдой.
И Сонечка — вот представьте себе! — в свою очередь полюбила его, такого милого и заботливого, такого любящего, так беззаветно глядевшего на нее и подвижнически, без отказа выполнявшего каждую ее просьбу; к этому, друзья мои, она не была приучена кавалерами. Полюбила преданно, горячо. И потеряла голову.
Вскоре они поженились, и он перевез ее из общежития в свою двухкомнатную квартиру. Сонечка стала хозяйствовать. Домашничала она ловко, проворно, с тем жаром и даже восторгом, который присущ женщине, когда она мастерит себе пристань. И он любил ее все жарче, потеряннее, хотя жарче, казалось, было уже невозможно любить.
Они обожали друг друга — прекрасная пара!
Сонечка метр за метром обставляла квартиру, пришедшую в дряхлость из-за долгого вдовства Степана Максимовича. Он приходил в восторг и в изумление, когда, вернувшись со службы, обнаруживал вдруг новый столовый сервиз, или новое кресло, или новый, отличный шкаф, да и все прочие домашние, сердечные мелочи, которые так трогают душу. Она покрыла синеватой керамикой стены ванной и отполировала все, что можно полировать. Новые лампы, новые шторы, новые коврики у кроватей. Однако не в этом ведь главное. Главное, повторяю, в том, что они обожали друг друга. И даже знакомые и друзья ссылались на их любовь, когда выясняли свои собственные брачные отношения. И лучший Степанин друг, тоже ведущий, но маловер, говаривал другу:
— Пофартило тебе, старик! Сыскать такую в житейском море!
Это суждение было высказано несколько старомодно, но искренне.
Их дом был щедро и гостеприимно открыт. Почти каждый вечер к ним шумно являлись гости — приятели Сонечки, парни и девушки ее возраста. Они спорили, пели, шутили, танцевали — все вперемежку. Было грохотно и суматошливо, но потрясающе весело. И ведущий в своей области Степан Максимович, годами куда как постарше, старался не отставать, быть с ними на равных, рубахой-парнем, другом, таким, как они. Он тоже острил, пел, танцевал, гулял напропалую. И подруги твердили Соне наперебой:
— Какой он у тебя молодой! Какой жизнерадостный! Подумать — под шестьдесят. Убиться можно!
И хотя, по правде сказать, после таких вечеров Степану Максимовичу ломило спину, тревожно щемило в груди и как-то странно сипело горло, он продолжал хохотать и плясать, чтобы не отставать. Чтобы быть тут своим. Задушевником всех этих молодых. Их сверстником по нутру и пристрастиям.
И скажу не таясь — он вплотную сравнялся с ними.
— Старость плоха только тем, что и она проходит, — говаривал он.
Но вот однажды, когда Степан Максимович пел и плясал, к ним в гости пришел один сменный заводской инженер двадцати семи лет. И Соня, такая примерная, любящая, смеющаяся, белокурая, такая домашняя, столько сделавшая для мужа и для квартиры, бросила все — и сервиз, и шторы, и кресло, и начищенные кастрюли — и
