Когда становится слишком тихо - Сергей Геннадьевич Филимонов
Этот граммофон достался Логану от его давнего поклонника – старого букиниста с Галифакс-стрит. Тот завещал ему его с условием: «Включай, только когда поймешь, что все твои слова – ложь». Логан считал это старческим бредом. Он знал силу своих слов. Он был тем, кто давал смысл хаосу. Тем, чьи метафоры рождали в сердцах читателей прозрение. Его новое произведение – «Апокриф Себя», должно было стать итогом, венцом. Книгой, которая заставит саму вечность прислушаться.
Но сейчас его постигло молчание. Не творческий кризис – с ним он бы справился, как и справлялся всегда. Нет. Это была тишина иного порядка. Та, что наступает после того, когда сказано всё. Он чувствовал себя Богом на седьмой день, который забыл, что именно он создал, и теперь не мог отличить света от тьмы, потому что и то и другое было порождением его усталого разума.
От отчаяния он подошел к граммофону. Может быть, нужно шуршание старой пластинки, скрип механизма – любой звук, способный разорвать эту мертвенную тишь. В ящике стола лежали пластинки в простых бумажных обезличенных конвертах. Только цифры, начертанные чернилами, которые давно выцвели. Он выбрал одну наугад. «Эхо №7».
Он завел ручку, смахнул пыль с поверхности диска дрогнувшими пальцами и опустил иглу.
Сначала было только шипение. Как шепот из другой реальности. Потом голос. Низкий, спокойный, в котором была тяжесть гранита и текучесть воды.
И этот голос начал говорить. Сначала Логан не понял. Потом кровь застыла в его жилах.
«…и мир расколется по шву, проложенному между светом и тенью, не между добром и злом, о нет, это слишком примитивно, а между тем, что можно высказать, и тем, что навсегда останется молчанием в сердце звука…»
Логан отшатнулся, будто его ударили. Это была его фраза. Та самая, что он вчера записал в своем черновике, свою самую гениальную, выстраданную мысль, еще не обнародованную, не вынесенную на свет. Ее не существовало нигде, кроме как в его сознании и на листке в столе.
– Кто это? – его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. – Чье это?
Ответом было лишь шипение. Пластинка закончилась.
Он лихорадочно схватил другую. «Эхо №13». Игла тронула поверхность.
«…и тогда я понял, что одиночество – это не отсутствие других, это присутствие себя такого, каким ты не смеешь себе явиться, себя-свидетеля, себя-обвинителя…»
Еще одна его фраза. Из самой сокровенной, еще нерожденной главы.
Гнев. Стремительный, белый, яростный. Его тщеславие, этот раздутый за годы поклонения шар, было пронзено иглой. Плагиатор! Кто-то украл его мысли! Проник в его кабинет, в его разум!
Он ставил пластинку за пластинкой. «Эхо №2», «Эхо №41», «Эхо №18». Каждая была кражей. Воровала не просто слова, а интонации. Глубину. Саму душу замысла.
– Да кто ты?! – закричал он в раструб, и эхо вернуло ему его же искаженный голос.
Он нашел этикетку с датой на конверте от первой пластинки. Расчетный год изготовления – за столетие до его рождения.
Мир под ним не просто поплыл. Он рассыпался, как карточный домик, задетый дыханием истины. Он не был первым. Он не был гением. Он был… чтецом. Переписчиком. Его величайшие озарения были чьими-то старыми, забытыми записями. Его божественность оказалась миражом, его творение – плагиатом.
На смену гневу пришло холодное, тошнотворное отчаяние. Если он не Бог своего мира, то кто он? Всего лишь прилежный ученик, переписывающий тексты из вечного учебника? Его "Апокриф Себя" оказался не откровением, а компиляцией.
Он поставил новую пластинку. «Эхо №1».
«Ты ищешь вора, Логан, – сказал голос, и в его интонации была бездна усталой нежности. – Но вор – не я. Вор – это твое тщеславие, что присвоило эти мысли и назвало их своими».
Он сидел, вцепившись в подлокотники кресла, не в силах пошевелиться. Голос из граммофона говорил с ним. Не просто цитировал, а отвечал.
– Что это? – прошептал он. – Что ты такое?
«Я – эхо. Но даже эхо затихает, если ему не в чем отразиться. Ты – последняя стена».
– Я всю жизнь верил, что творю, – голос Логана был слаб, как у ребенка. – Что я даю форму хаосу. Что я – демиург.
«Ты не творил. Ты вспоминал. Вся мировая литература – это один и тот же сон, который снится человечеству. Ты просто один из тех, кто видит его особенно ярко. Ты думал, что ты – источник света, но ты лишь призма, преломляющая вечный луч».
– Тогда в чем смысл? Зачем писать? Зачем я?
«Спроси иначе. Не "зачем", а "почему". Птица поет не для славы. Она поет, потому что не может иначе. Ты можешь иначе?»
Он смотрел на груду своих черновиков. «Апокриф Себя». Какое высокомерие. Какой пафос. Он хотел создать что-то вечное, а оказался лишь пылью на игле вечного граммофона, который проигрывает одну и ту же пластинку под названием «Человеческая Душа». Его божественность оказалась самой обыкновенной манией величия.
Он встал, подошел к стеллажу, взял свою первую, самую знаменитую книгу. Ту, что принесла ему славу. Он открыл ее на случайной странице и начал читать вслух. А затем нашел пластинку «Эхо №34» и поставил ее. Голос из прошлого произнес почти те же слова. Тот же ритм. Та же боль. Только… чище. Искреннее. Без того налета самолюбования, что был в его текстах.
Он понял. Он не просто переписывал. Он ухудшал. Он добавлял в исходный текст шелуху своего эго, свои выверты, свою позу. Он не был гением. Он был талантливым плагиатором, который портил оригинал. Его божественное творение оказалось пародией.
Он не сопротивлялся больше. Он слушал. Пластинка за пластинкой открывала ему его же будущее. Все его ненаписанные книги, все его невысказанные стихи, все его грядущие откровения – всё это уже было здесь. Прожито, прочувствовано, записано. Он был не творцом, а проводником. Не Богом, а пророком, причем далеко не первым.
– Так в чем же моя роль? – спросил он пустоту, в которой уже не было ни гнева, ни отчаяния, лишь изнуряющая, бездонная ясность. – Быть тенью? Эхом?
Он дошел до последней пластинки. «Эхо №0». Он поставил ее.
Шипение было долгим. Казалось, эта пластинка пуста. И тогда голос заговорил. Это был его собственный голос. Тот, каким он был в юности, до славы, до тщеславия. Чистый и полный трепета.
«Я знаю, что ты придешь. И я знаю,
