Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев
«И загорается мир за спиной моей. Загорается мир» — говорится в пьесе. Васьковская в своем «Визите» рассказывает о непостижимости человеческих желаний. Желания — в крови охотника, патологично стремящегося подстрелить жертву, и в крови зверя, желающего стать жертвенным животным, тонковыйной трепетной ланью. Ненасытность — еще и в желании быть одновременно и жертвой, и охотником. И вся пьеса — как выражение восторга перед полнокровностью, полноценностью, полноводием жизни: «Некому остановить ненасытность желаний моих, и некому испепелить неуемность жажды моей».
Такой текст для Ирины Васьковской — территория неизведанного, чистый поиск. Ранние ее тексты отличала кристальная ясность содержания, строгое существование в рамках уральской школы драматургии. Васьковская словно отдавала дань учителю Николаю Коляде, работая в русле его страшных сказок о провинции.
Ее слава началась в 2013 году с «Галатеи Собакиной» — антиутопии, очень востребованного жанра в постсоветской пьесе. Здесь представлен новый мир, где культура оказывается формой насилия. По городу ходят новые опричники — «просветители» — и попы с заточенными крестами. Их цель — насильственное репрессивное просвещение, где самая изощренная пытка — принудительное чтение Бродского. Мир, в котором есть искусство, но в котором нет любви — добровольного начала, — точно так же обречен, как и любая другая антиутопическая реальность.
Васьковская пишет историю о 14–летних подростках — «Бог ездит на велосипеде» и пьесу для детей «Царевич Заморышек» (2015), в которой проглядывает едва ли не политический сюжет с царящим над народом мертвяком, в которого превратился правитель, продав душу дьяволу и променяв творчество на власть.
Самыми ставящимися стали пьесы Васьковской 2012–2014 годов, сложившиеся в своеобразный цикл о горестной женской судьбе: «Русская смерть», «Уроки сердца», «Март», «Девушки в любви». Многие театры их так и ставят, объединяя. В них живут безнадежно одинокие женщины, предпринимающие отчаянные попытки найти мужчину и лучшую судьбу, оторваться от родового проклятия одиночества, вырваться из старых, замусоренных домов-раковин, куда их засосало, как в пылесос. У Васьковской постоянно встречается такой образ: героини идут в театр или цирк, и он их разочаровывает; там показывают нечто старомодное, несмешное и нелепое («старик в пудре»). Но одинокие женщины медитативно вглядываются в реальность, словно в телевизор, и все равно чего-то ждут. Напряженное ожидание чуда, поворота, события — даже там, где оно, чудо, не предполагалось. Без которого повседневность кажется плотным адом, без засечек, без подробностей. Одинокая женщина в пустом зрительном зале при выключенной рампе все еще ожидает какого-то зрелища, созданного, чтобы ее изменить.
В пьесе «Русская смерть» царит русский дзен. Ничего не делающие женщины-сестры и мужчина-алкоголик в камуфляже охранника супермаркета, случайная, тщетная надежда на лучшую жизнь. Дом-дача разваливается, крыша течет, дешевая водка, дешевая колбаса, ночные пьяные разговоры. Один из героев говорит: «Жизнь прожита не про меня» — и это диагноз общества, потерявшего смысл жизни, но все еще сохраняющего идеалистические, романтические представления о реальности. Сестры продали квартиру, чтобы прокатиться в Венецию, в ней разочаровались, не увидев подтверждения своих мечтаний, и теперь живут на даче, доживающей свой срок. Не умеющие молотка и топора поднять, да что уж там, не способные замотивировать свою жизнь без мужчины, на которого надежд больше, чем на себя. Случайный мужик, появившись на бесплатную водку, поучаствовал в коллективной галлюцинации сестер и растворился, утек сквозь пальцы. Васьковская умеет зацепить в простом сюжете короткой пьесы что-то очень глубокое — свойства неменяющегося, бессобытийного русского дзена, национального характера:
Валя. Лучше бы меня кто-нибудь другой в руки взял и забрал отсюда. Хоть кто. Хоть к чертовой матери. Это же могила, нет слов… темнота, сырость… настоящая могила….Специальная русская смерть — каждый русский после смерти попадает в такое вот место. Ему выдают самовар и ведро варенья. Сиди всю вечность и жалуйся.
В пьесе «Март» — перверсия семейных отношений, искореженный, горький, растравленный мир. Сразу яркий образ: новогодняя елка, стоящая в квартире до марта. Покорный муж живет в одной квартире с тещей, ожидая, когда жена Маша (сильно моложе его) возвратится к нему, — как Вафля в чеховской «Чайке». Маша — оторва, гуляка, развратница, при муже говорит о своих побочных связях и беременности. Дочь убежала из семьи, не выдержав нормативов и капризов матери, инертности влюбленного мужа. Мир не может дочь ничем уловить, он может только предоставить ей фальшивые представления о нормальности. Общество маскарадно («что ты, что мать — ни дня без драматического кружка»), что выявляет глубокое одиночество персонажей, вынужденных надевать маски, чтобы скрыть слезы. Признание одной из героинь: «Никто мне не звонит уже пять лет». Желтая, протяженная тоска руководит вялым течением жизни-жвачки, от которой только и бежать без оглядки.
Действие происходит 8 марта, в советский фальшивый праздник, что увеличивает ощущение суррогатности бытия, которого сторонится главная героиня; с другой стороны, это лишнее указание на женскую проблему российского общества, не знающего никаких феминистских требований. Женщина по-прежнему вынуждена жить внутри строго регламентированного маскулинного мира и жестоких гендерных и возрастных стереотипов.
В «Уроках сердца», напоминающих сюжетно первую пьесу Мартина Макдона «Королева красоты из Линена», никаких мужчин нет: только мать и дочь, которые готовятся к очередной пустой надежде — приходу мужчины. Он, разумеется, не приходит, и перед нами разворачивается необъятная глубина бытийственного кошмара стареющей женщины, которая не способна существовать без привязки к мужской особи, не умеет функционировать в реальности. Мать и дочь, конфликтуя и мирясь, сходятся в одной, общей судьбе, горькой участи несовершенных, калечных, уныло-беспочвенных одиноких женщин, пожирающих вдвоем торт, который куплен для мужчины, с горькими слезами на закуску, что означает уже проступивший конец их жизни. Больше никто не придет, и матери только и остается, что заниматься болезненным накопительством барахла — лишь его и может оставить непутевая мать своей непутевой дочери, наследие безбрачия, окруженное ненужным хламом, метафорой захламленной жизни бесплодной смоковницы. Страх перед жизнью порождает в них стереотипные стратегии поведения: «темно — спать, светло — бежать»; автоматизм существования, который обеспечивает относительный покой, успокоенность кастрированного кота.
В «Девушках в любви» Ирина Васьковкая берет радикальную ноту и разворачивает всю ту же женскую порочную природу: болезненную и утомительную зависимость от мужчины. Главная героиня Варя проходит целую череду разочарований, связанных с необходимостью найти своего «принца», и
