Хранители Академии. След Чайки - Броня Сопилка
Ведьма смотрит на меня своими глазами змеи, она что-то кричит – её слова тоже подобны змеиным. Но местные жители не слышат этого, они околдованы. Им чудится, будто они понимают её. Кто-то шепчет внушенное: «Я хотела помочь!»
Лживы порождения Тьмы слова и уста, и черны их помыслы!
Слова Ритуала царапают горло, а мысли путаются:
– Más-Lucent... dame fuerzas!..
Ведьма снова кричит, её речь, незнакомая, демоническая, сотрясает мироздание. «Иди ко мне» – шепчут околдованные. И только крепче сжимают камни в руках.
Я знаю, что она зовет меня, и стою, едва не разрываясь на части…
Не слушать! Не поддаваться!
…Agua y piedra, y el aire…
Пламя охватывает одежду – жалкие лохмотья, волосы – лохмы серые – взвиваются вверх и трепещут, пламя пляшет в змеиных глазах…
Таких прекрасных, таких завораживающих…
…vivos y muertos serán limpio!
Слово за словом, борясь с наваждением…
…Gracia descenderá sobre la tierra de Más-Lucent!..
…О, Пресветлый! Вода и камень, и воздух, и живые и мёртвые да очистятся! Да снизойдет благодать на землю Пресветлого!
…De la redención y salvación…
…В искупление и во спасение…
– Она святая! – чей-то исступленный крик всколыхнул толпу.
Упрямо качнуть головой.
Не можешь взять меня, ведьма, пытаешься влиять на толпу? Прочь, наваждение!
...aceptar el sacrificio!
…эту жертву прими!
Светлым росчерком покидает тело ведьмы очищенная душа – не наваждение ли? Шёпот-шелест доносит (или чудится?) слова повторённые:
«В искупление и во спасение жертву мою прими!»
И врывается в мою грудь, наполняя силой.
И болью.
Горькой, неизбывной, невыносимой…
А вокруг начинается то, что останется в памяти народа навеки.
Мгновенно чернеет прежде скрытое тусклой пыльной пеленой небо, и разражается сильнейшим ливнем, каких не видели здесь десятилетиями. Он гасит голодное пламя.
Но поздно! Слишком поздно, я знаю, что она умерла. Я убил её!..
А ливень бурными потоками смывает пыль и нечистоты, он очищает воздух и, кажется, выполаскивает саму проклятую силу, отравляющую наш мир…
На глазах моих творится невозможное, невероятное, истинно Божественное Чудо!
А мне хочется умереть от осознания непоправимости…
Соратники удивленно переглядываются, смотрят вокруг и на меня неверяще, – ведь им не пришлось ничего делать. Ни концентрировать отнятую у ведьмы силу, ни применять её.
Это Чудо творят не инквизиторы Пресветлого…
И даже не я, Тафин Сой-Садоро, хефе группы чистильщиков…
Неужели сам Пресветлый?
Почему я в это не верю?..
– Она святая! – уже хрипит, бросаясь мне в ноги, околдованная ведьмой женщина. Но околдованная ли?
А если ошибка?
О-о, зачем я всё ещё жив?..
«Ты найдешь меня в веках, и всё будет иначе»…
Этот голос… я слышу его? Или просто схожу с ума? Неужели Она говорит со мной?
«Не забирай талант у людей, кем бы они ни были! Никогда больше. Вырванный дух обречён на ненависть, а её и так много в твоём мире. Она отравляет его».
Похоже, слышу. Но о чём она говорит?
«Вы губите свой мир».
– Мы его спасаем! – возражаю я привычной фразой. Вслух. Хорошо, что вокруг слишком шумно. Люди плачут и смеются, исцеляясь от недугов, они славят нас и Пресветлого.
«Убиваете! В ненависти нет спасения! У вас даже лечить волшебством нельзя. Помнишь тварь, которая пыталась защитить ведьму?»
– Её демона?
«Её ангела».
– Ангела? – поражаюсь я. – Как может ангел быть богомерзкой чёрной тварью?
«Её ангел-хранитель, её талант был осквернён. Осквернён духом твоего мира. И проклят отчаяньем людей».
– Но для того мы и приносим жертву, чтобы очистить мир от зла! – горячо заверяю я, но сам уже чувствую, что грешу против истины. И волосы шевелятся на голове, а по спине пробегает холодок.
«Увы, вы делаете иное, – грустно подтверждает мой незримый собеседник. – Отнимая талант у колдунов, вы полученной силой его изгоняете зло из места, в котором чаруете. Но зло не исчезнет, мало того, его станет больше ровно на одну искалеченную душу».
Ливень стихает, и сквозь дыры в облаках пробиваются живые лучи солнца. Сотни радуг мерцают то ближе, то дальше, сверкают омытые крыши и шпили, сияют лица людей, возносящих хвалу Пресветлому. Тела мёртвых на глазах обращаются в прах, сквозь него ввысь стремятся побеги растений, а в плесневелых когда-то фонтанах, единственных в этом городе источниках воды (и заразы), плещутся белые карпы, любители чистой воды. И птицы! Со всех сторон летят птицы, бежавшие из города, спасаясь от голодных людей, птицы несут в клювах зерна, бросая их новую почву, и те тут же проклёвываются и пускаются в рост.
Люди славят нас. И это звучит, как насмешка. Лишь околдованная ведьмой женщина рвется к своей «святой», заливаясь слезами, её удерживают два помощника. Кажется, она одна понимает, что…
– Это ведь не мы сделали, – я не спрашиваю, но слышу ответ в голове.
«Не вы. И не ваш ненасытный Пресветлый. Это сделала Сигаалль, принеся себя в жертву».
Теперь я знаю её имя, и едва удерживаюсь, чтобы не взглянуть на неё. На то, что от неё осталось. Но мне кажется, если я посмотрю, я перестану слышать голос.
«Может, тебя это утешит, – продолжает он, – сожжение помогло ей. Сиг погрязла в вашем мире, оскверненная ненавистью, витающей в воздухе, опутанная проклятиями тех, кому не смогла помочь».
Я хочу спросить многое, но наш странный разговор прерывает Со-Ринеро, мой главный помощник. С трудом удерживаюсь от того, чтобы не прогнать его. Но он, так же, как и я, понимает, что Чудо – не наших рук дело, и растерянно смотрит на меня, ожидая распоряжений.
– Проведи тщательное расследование преступлений, точнее деяний нашей ве… этой женщины. Если кто-то считает её святой, не одергивай, пусть объяснят. Начни с той особы, – указываю на околдованную женщину. Похоже, единственную из местных, чувствующую, что случилось.
– Мы поспешили с вердиктом? – задает помощник вопрос его тревожащий.
Я и так знаю ответ на него. Но голос в голове – не тот свидетель. Для признания святости нужны свидетели среди местных.
– Ты молод и честен, Со-Ринеро, я знаю, что ты найдешь истину, какой бы она не была. До готовности отчёта меня не тревожить. Иди! – говорю я, бросая случайный взгляд на прикованную к столбу ведьму, и замираю.
На мгновение
