Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

дрожащая звезда — отражение фонаря башенного крана. Мазин закурил, прислонившись к дверному косяку, смотрел на дрожащую звезду. Днем, когда вокруг люди и ты сам занят, и не думается о бескрайнем лесном пространстве, окружающем стройку. Теперь же казалось, что лес близко, в десяти шагах. Особенно остро чувствовалась его бескрайность, дикость, холод его озер и болот. А стройка представлялась маленьким пятачком в этом необъятном лесном море.

Кто-то прошлепал по лужам. И опять только шум дождя, редкие вспышки молнии и раскаты грома.

Он долго стоял неподвижно под навесом, покуда не стихла гроза. Потянуло ветерком, стало зябко, Он поднялся в комнату.

Жизнь на объекте шла своим чередом. Несколько раз прораб и мастер побывали у следователя Моргунова. Наконец было установлено, что болт принадлежал сантехникам, упал он с четвертого этажа. Но не был брошен кем-то, его просто кто-то смахнул с подоконника. Или задел рукой, палкой, проходя мимо окна. Кто мог это сделать? Сантехники на четвертом этаже уже не работали; рабочие Федорыча в тот день на этом этаже ничего не делали. Кто смахнул болт, так и осталось тайной.

Молдаванка поправлялась. Мазин несколько раз пытался добиться свидания с ней, но его не пускали.

— Главный врач запретил, — говорили ему. — Ни в коем случае нельзя.

Но Тоня и другие девчата из бригады навещали ее, и Мазин знал об этом. И однажды вечером отправился к главврачу домой. Той пришлось сознаться: Молдаванка сама просила, чтоб к ней ни под каким предлогом не пропускали мужчин.

Ее остригли, и это он знал, и думал — она не хочет, чтоб он видел ее без волос. И Мазин ждал, когда ее выпишут.

Федорыч как-то разом сдал: постарел, меньше шумел. Если прежде в тихую минуту любил пофилософствовать, почитать нравоучения, теперь выслушает собеседника и кивает:

— Да, да, все может быть, всякое бывает…

Но штурмовщину сбил. Людей разделил на две смены. Переругался со снабженцами из-за того, что вечером плохо поставляли материалы. Сходил даже к управляющему, чего прежде не делал. И работа наладилась.

— Как под гору катимся, Николаич!

Но через минуту задумывался о чем-то.

— Наверное, уйду скоро, Николаич, — говорил он, вздыхая. — Останешься тут один. Без меня закончишь городок.

— Брось ты, Федорыч!

— Без меня, без меня закончишь, — повторял прораб.

С Молдаванкой обошлось все благополучно, и старика теперь угнетала мысль: кто мог так напакостить ему с этой перегородкой? На объекте были тогда бетонщики, бригада Молдаванки и жуковцы. О перегородке знали одни жуковцы. Неужто они способны на такую подлость? И тотчас прогонял эту мысль — не может быть такого! Но кто же? Кому и какая польза от подобной пакости? Ответа не было. Оставалось одно: должно быть, сам Кролюс был поблизости, может, в другой комнате, когда вечером велел он на время сделать эту проклятую перегородку. Но кого Кролюс подослал разобрать перегородку перед его приходом? Да и зачем ему надо было подсылать кого-то, когда мог подойти к перегородке и сказать: «А ну сорвите парочку досок, я посмотрю, что там за ними!»

И сорвали б, и он уличил бы… Но кто же? Кто? Мысли начинали путаться, и прораб поскорей успокаивал себя одним: скоро, скоро уйдет он на пенсию! Хватит, навоевался, наработался. Пусть молодые похозяйничают. А что, его выпускники, Лотков и Моердсон, молодцы. Но подумает о своем преемнике Мазине, и опять закопошится в душе тревога: изменился вдруг мастер. То он суетлив и расторопен, даже покрикивает на рабочих. А то зайдешь в прорабскую — сидит за столом, смотрит в чертеж, карандашом рисует на краях чертежа чертиков, женские головки.

Заговоришь о деле — заморгает часто, виновато засуетится. И видно, что думает не о работе, а черт знает о чем. Может, решил уехать? Так бы и сказал.

И прораб заводил разговор:

— Да, Петр Николаевич, вот промелькнет август, как пишут в книгах, золотой месяц, опять дожди зарядят, грязь начнется… Что ж, квартиру дают тебе?

— Какую квартиру, Федорыч? Я и не просил!

— А чего же не просил?

— Да зачем она мне?

— А жениться не собираешься?

И мастера будто током ударяло — вздрагивал от такого вопроса. «Неужели он знает все? — думал Мазин. — Чего ж он молчал до сих пор?»

— Или, может, где-нибудь ждет краля? К ней хочешь ехать? — говорил прораб.

И Мазин вдруг улыбался и даже смеялся каким-то особенным смехом:

— Нет, Иван Федорыч, нигде меня краля не ждет. Никуда я ехать не собираюсь…

Федорыч понимал, что Мазин будет его последним выучеником. Давно раскусил, как добр, прост и толков этот парень. И как в большой семье особенно любят младшего сына, так и Федорыч относился к Мазину с бо́льшим теплом, нежели когда-то к Еремину, Лоткову, Моердсону. А тут вдруг еще: стал выпивать Мазин.

Началось это в августе, когда Молдаванка, выписавшись из больницы, в один день управилась с расчетом в конторе. И уехала неизвестно куда, ни с кем не простившись. Мазин не знал этого, услышал от прораба.

— Ох, окаянная девка эта Молдаванка наша, — заговорил прораб, когда шел с мастером на обед. — Скоро осень, там зима, а она расчет взяла и укатила! Но ничего, явится голубушка — не приму. Нехай к другому прорабу идет. Я научу ее наконец, как крутиться!

— А кто сказал, что она расчет взяла? — спросил Мазин.

— Да никто не сказал. Взяла расчет, и все тут. Ты где обедать будешь сегодня?

— А когда она уехала?

— Вчера. Выписалась, сразу в контору за расчетом, а вечером, говорят, умахнула.

Как обычно, они разошлись возле почты. Мазин поспешил к Савельичу. Двери в сени, в горницу старика были распахнуты. Савельич и его приятель, семидесятилетний плотный старик Назарыч, сидели за столом и выпивали.

— Добрый день, — сказал Мазин с порога, — можно к вам?

Старики посмотрели на него, переглянулись, и Савельич хитро подмигнул своему приятелю.

— У нас завсегда двери открыты, — сказал он, — проходи, начальник, садись. Гостем будешь. — Савельич взял несколько пясточек лука, потолкал в соль и откусил.

Мазин сел на лавку.

— Выпей с нами, начальник. — Савельич вылил остатки водки из бутылки.

— Спасибо, я не хочу.

— Гостем пришел, дак чего ж ты? — сказал, улыбаясь, Назарыч. — Аль брезгуешь?

Мазину пришлось выпить. Нашарил глазами ковшик, из которого когда-то пил квас. Зачерпнул воды, хлебнул и перевел дух. Старики засмеялись.

— Что за гадость вы пьете? — спросил он, чувствуя, что в горле у него все горит.

— Это не гадость, — сказал Савельич, — это с чесноком настойка. Такой ты нигде не найдешь больше.

— А где Катя, Савельич? — спросил Мазин.

Савельич