Данилов. Тульский мастер 2 - Сергей Хардин
В кармане слабо пульсировал кристалл: слабо, но ритмично и настойчиво, будто второе сердце.
Елизавета Романова. Анна Витальевна. Вольский. Третье отделение. Допуски. Аномалии.
Факты роились в моей голове с пугающей беспорядочностью. Я перебирал их, как шестерни в новом механизме, проверяя на зазоры и люфты.
Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. И главный, который я боялся задать себе вслух, звучал уже не в голосе, а где-то в груди:
— Зачем я ей? И что она готова сделать, чтобы получить ответы?
Я вынул камень Вольского из кармана. Серо-жёлтый, невзрачный, он лежал на ладони, с виду холодный и молчаливый. Но нить восприятия, тонкая, как паутинка, тянулась в самую его «сердцевину», нащупывая нечто, невидимое рядовому обывателю.
Я сжал кулак.
— Всему своё время, — тихо произнёс я. — Тебе. Ей. Мне.
Камень не ответил, но вибрация стала чуточку меньше. Или мне показалось?
Я сунул его обратно в карман, поправил пиджак и застегнул верхнюю пуговицу. Движения выверены, ничего лишнего, и я снова в строю. Можно работать.
У выхода я зачем-то обернулся. Коридор уходил вдаль и терялся в темноте. Где-то там, за поворотом, полчаса назад стояла Лиза. А рядом, у лестницы, Анна обронила последнее предупреждение. И ниже, в подземной аудитории, Вольский прятал за ледяной вежливостью хищный интерес естествоиспытателя.
Я вышел из университета.
Ночной воздух ударил меня в лицо: уже холодный, сырой, с едва уловимым запахом близкой осени. Тула готовилась ко сну, но ещё не спала: где-то грохотали запоздалые пролётки, где-то перекликались извозчики, где-то в Собачьем переулке Гришка с ребятами, наверное, уже зажгли светильники и ждали меня, чтобы предоставить отчёт.
Я спустился по ступеням: один шаг, второй, третий. Калитка университетской ограды лязгнула, пропуская меня в ночь. Камень в кармане дрогнул в последний раз и затих. Будто тоже готовился к завтрашнему дню, или просто давал мне время подумать.
Я поднял воротник и пошёл к Собачьему переулку. Впереди ждала мастерская, разобранный «Феликс», мешок с синей глиной и куча вопросов, на которые у меня пока не было ответов.
Но сегодня, кажется, у меня возник ещё один вопрос.
И имя ему — Елизавета Романова.
Глава 11
Я заметил эту странность сразу, едва свернул в переулок с Малой Московской улицы: обычно в это время здесь уже крутятся люди, шныряет пацанва, стоит чья-то телега, но сегодня возле наших ворот не было ни души. Будто вымерло всё, даже вороны, эти вечные спутницы любого тульского захолустья, куда-то попрятались.
Я замедлил шаг, но не из страха, скорее из привычки не лезть с разбегу в неизвестность. Прислушался: где-то далеко, за домами, лязгал металлом завод, но здесь, в переулке, было тихо, слишком тихо, на мой взгляд даже слишком. Если бы я не знал, что мои парни должны быть здесь, решил бы, что кузница давно заброшена.
Я толкнул дверь, и мои опасения стали подтверждаться, стоило мне взглянуть на лицо Григория.
Он стоял в трёх шагах от меня, опершись на верстак, и смотрел на меня так, будто он пришёл сюда не с доходного дома, а с того света. У Гришки и без того лицо было довольно маловыразительное, но сейчас оно вообще напоминало дверь в хранилище банка: ничего не понятно, но ясно, что дальше не пройдёшь.
— Чего застыл? — спросил я, скидывая сумку с плеча и протягивая руку. — Вроде похороны отменили.
Гришка, в ответ на мою шутку, даже не улыбнулся, только мотнул головой в глубь кузницы. И я вдруг заметил, как побелели его костяшки рук на краю верстака. Парень словно готовился к драке сейчас, с утра пораньше, просто стоял и ждал, когда кто-то нападёт.
Я подошёл ближе и заглянул внутрь помещения, где сейчас царила полная темнота. Митька и Женька торчали у входа, и хмуро переглядывались. Женька крутил в руках молоток, и снова не как инструмент, а как оружие. Митька хмурился и покусывал губу, да так, что она уже начала кровоточить ещё незаметно для него самого.
Сиплого не было видно вообще, и это настораживало больше всего. Он всегда был где-то рядом, даже когда его не замечаешь, и раз уж он засел внутри, значит, дело дрянь.
— Ночью были гости, — негромко произнёс Гришка. Сказал спокойно, но я ясно различил, как хрипотцы в его голосе сейчас стало больше. Похоже, он не выспался, а скорее, вообще не спал, видимо всю ночь проторчал здесь, вглядываясь в темноту. Тогда понимаю, чего ему стоит просто стоять на ногах сейчас. — Вот такие дела.
Я встретился с ним взглядом, и следующие мгновения мы просто смотрели друг на друга. В его глазах я увидел то, чего раньше никогда не замечал: страх. Пускай не за себя, а за общее дело, за кузницу, за ребят, за то, что мы построили. Гришка боялся, что всё это может рухнуть в одну ночь.
Я не стал спрашивать «кто», «как» и «почему», просто кивнул и вошёл внутрь.
Адреналин уже разогнал лёгкую утреннюю сонливость, с каждым вздохом пульс нарастал, но я не позволял эмоциям захватить надо мной контроль.
Мыслить коротко, дышать глубоко. Во-первых, оценить потери, обстановку, угрозы, остальное подождёт.
Дверь кузницы была цела, хотя я, признаться, рассчитывал уже увидеть некие её разрушения. Я выискивал щепки, сбитый замок, но нет, всего-то свежие царапины на петлях. Кто-то пытался поддеть их монтировкой, и, судя по глубине рисок, пытался всерьёз, но доделать не успел.
— Внутрь не вошли, — подал голос Сиплый из темноты. Я невольно дёрнулся, чёрт, как он это делает? Он сидел на корточках у верстака, сжимая в руках молоток побольше Женькиного. — Сработало, командир, как ты и говорил.
Я мысленно потянулся к датчикам чужого присутствия. Все прочие, связанные друг с другом, отозвались вялым эхом. Получается: датчики замкнулись, глиняные «уши» за дверью сработали, «шёпот» в стенах активировался. Я представил, как это выглядело со стороны: ночь, тишина, злоумышленник лезет к двери, и вдруг стены начинают говорить, а воздух дрожать.
Испугался и убежал, конечно, убежал. Как и любой бы на его месте. Однако сам факт — он собирался сюда залезть…
Я обошёл кузницу: инструменты на месте, заготовки для заказов тоже. Даже каркас «Феликса» сиротливо торчит в углу, перемотанный проволокой. Даже ящик с мелочью, который мы нарочно не прячем, никем не тронут.
— Ничего не
