Иран от Хомейни до Хаменеи - Дмитрий Анатольевич Жуков
Так писал он в завещании еще в 1983 году, добавив, что поручает зачитать его после своей кончины сыну Ахмеду, который теперь не отходил от постели больного. Отказывало сердце и пищеварительная система. Имаму делали операции в небольшой больнице, специально построенной на соседней улице. Там постоянно дежурила бригада врачей, а имаму говорили, что это общая больница, для всего околотка. И в самом деле, там лежали больные, чтобы имам не догадался, что его как-то выделили из народа.
Я видел поразительный фильм, смотреть который было больно, тревожно, даже муторно. У меня на руках умирали близкие… Ощущение было почти такое же. В палате установили скрытую телевизионную камеру, а потом смонтировали отрезки ленты… Сперва это был красивый старик с его замечательной бородой, которому помогали встать с постели и опуститься на коврик для молитвы… Проходило время, и во все новых кадрах человек истаивал. Истаивал на глазах, пока не превратился в тень…
Говорят, что, наряду с зачитываемыми бюллетенями о состоянии здоровья имама, по телевидению показывали некоторые кадры. Люди плакали у экранов и молились. «О ты, ничем не омраченная душа! Вернись к Владыке своему, ему угодной и довольной…» – говорится в Коране.
В 22 часа 20 минут 3 июня 1989 года отлетел последний вздох вместе с недосказанной молитвой. В ту ночь многие иранцы из-за переживаний были доставлены в клиники, и несколько десятков скончалось от сердечных приступов.
На другой день в Совете экспертов, вместо занемогшего Ахмеда Хомейни, завещание имама было оглашено аятоллой Хаменеи, и он же был избран преемником покойного.
5 июня или 15 хордада, в годовщину восстания 1963 года, миллионы жителей Тегерана и пришельцев из других городов собрались вокруг высокой платформы, закрытой зеленой материей, на площади Мусалла и прилегающих улицах. Все происходило без обычных церемоний. Одетые в черное люди рыдали. Ночью загорелись тысячи свечей, никто не уходил. Наутро стали хором читать похоронную молитву.
Подсчитано, что если встречали имама, когда он прилетел из изгнания, 6 миллионов человек, то провожали в последний путь 9 миллионов. Дети, женщины, мужчины громко стенали, били себя в грудь и по голове. Похоронная процессия в сторону Бехешт-е-Захра, кладбища мучеников Исламской Революции, не могла тронуться с места. Сохранились кадры кино, на которых видно, как цепляются люди за вертолет с телом имама, как вертолет пытается взлететь, и люди падают…
Когда тело было все-таки доставлено на кладбище, оцепление не смогло сдержать толпы. Еле удалось вырвать гроб из рук, и тело увезли обратно в Джамаран, к жилищу имама. Объявили, что похоронная церемония откладывается, но это было против обычая, и, к тому же, в Тегеран прибывало все больше народу. Несмотря на все трудности, похороны состоялись в тот же день. Тело имама, завернутое в саван, опустили в могилу, головой к Мекке.
Над могилой давно уже вырос мавзолей – с золоченым куполом и четырьмя минаретами мечеть, гигантская, тысяч в десять квадратных метров, с мраморным полом, устланным коврами. Она находится на южной окраине Тегерана, у дороги в Кум, с которым было столько связано у имама. Со всего Ирана стекаются сюда паломники, чтобы помолиться и поклониться праху имама. Растет гостиничный комплекс, тянутся вверх деревья в парке-оазисе среди каменистой пустыни. Планируется построить университет и студенческий городок.
Я оказался у могилы Хомейни на третий день своего приезда в Иран, у прозрачного решетчатого куба над ней, кажущегося крошечным в циклопическом пространстве мечети. Там не было никаких часовых, люди подходили к кубу и тотчас рассредоточивались, стелили на пол молитвенные коврики, садились на пятки лицом в сторону михраба, ниши, указывающей направление на Каабу, каменный куб в Мекке, в который вмурован черный метеорит. Они углублялись в себя, шепча молитвы, восхваляющие Господа.
И вдруг поразило одно явление, не виданное мною ни в одном из храмов или молитвенных домов, а тем более в усыпальницах и пантеонах. То и дело привозили детей, мальчиков и девочек, нарядно одетых в светлые рубашки и блузки (темная чадра на голове появляется лишь в девичьем возрасте), целые классы, школы. Дети щебетали, вскрикивали, шалили, гоняли по мечети взапуски, и никто из молящихся не повернул головы, не сделал им замечания.
Как-то стало светло в этом доме смерти. Подумалось, что и Хомейни возрадовался бы в том мире, откуда, как сказал Шекспир, «еще никто не возвращался». Вспомнились стихи Пушкина: «И пусть у гробового входа младая жизнь будет играть…».
Часть третья: Заключительная
Нас, русских, пытаются убедить, что «лимит на революции исчерпан», что ничего хорошего из революций не получается, что все образуется само собой, когда сильные и богатые мира сего, насытившись грабежом, вдруг изменят своей ненасытной природе и начнут осыпать благодеяниями угнетенных и обездоленных.
Но всякая медаль имеет две стороны. Да, почти в каждом из нас живет и тиран, и собственник, и раб, готовый к кровожадному бунту, ради потакания своим разрушительным инстинктам, и надеющийся на конечное обогащение. Имам Хомейни говорил:
«Человек – это чудо, которое может развиться в божественное или дьявольское существо!».
Он надеялся на лучшее, раздувая огонь исламской революции и считая необходимым создать условия, при которых из безгрешного ребенка вырастет человек достойный. Даже сам дух противления жестокому режиму он считал воспитующим. Говорят, что после подавления восстания 1963 года друзья спросили его, не сдающегося, с кем он собирается поднять страну и установить справедливое правление? Он молча указал на колыбель. Через 15 лет подростки были в первых рядах…
Разговаривая с его внуком Масихом Боруджерди в Куме, я допытывался, каким был имам в семье:
– Я маленький был, но помню его проницательный взгляд, – сказал Масих. – Задает вопрос, а ты чувствуешь, что он знает все, и говоришь правду. Бывало, сидит, разговаривает и смотрит вниз, чтобы не смущать. Нас, внуков, любил, но замечаний его боялись как огня, особенно, когда дело касалось нравственности. А так был внимателен с каждым, как с близким, и всегда находил нужное слово, чтобы убедить…
И вдруг он задумался и добавил:
– Ни в одной революции не было такого, чтобы старик стал вождем молодых!
Вопреки распространенному мнению, имам никогда не старался принизить положение женщины в мусульманском обществе, совершенно здраво учитывал физиологию, ключевую роль женщины в семье, как матери и хозяйки, а не свободной игрушки для покупных наслаждений, всячески поддерживая стремление тех, кто хотел проявить себя в политической и хозяйственной сфере. С женщины и материнства для него начиналось все. «Первая школа ребенка – материнские колени», – говорил он.
В свою очередь,
