Идущие стороной - Лев Самойлович Самойлов

Смолин мягко подсказал:

— О прошлом и будущем у вас еще хватит времени подумать. Давайте поговорим о настоящем. Как ваша фамилия?

— Да, вы правы. — Женщина словно очнулась от тяжелого сна и старалась сидеть прямо. — Паспорт вы найдете у меня в квартире, в верхнем правом ящике письменного стола. Фамилия моя — Пронина. Татьяна Николаевна Пронина. По профессии я скульптор...

Она поперхнулась, закашлялась и попросила воды. Пила долго, мелкими глотками. Стакан дергался в ее руке, вода расплескивалась на блузку.

Наконец, Пронина поставила стакан на стол и впервые взглянула на лейтенанта прямым и осмысленным взглядом.

— Сколько вам лет, молодой человек? — вдруг спросила она тихо и проникновенно.

— Двадцать четыре, если вас это интересует, — не задумываясь над смыслом вопроса, ответил Смолин.

— Двадцать четыре!.. — горестно повторила Пронина, и глаза ее опять наполнились слезами. — Ему столько же...

— Кому?

— Севе... Всеволоду Рудину... Самому близкому и дорогому мне человеку. А я его... ножом. Только что... Вот этим ножом.

Смолин еще ближе придвинул к себе нож и попросил.

— Расскажите, пожалуйста, но порядку, как все случилось?

Пронина покачала головой.

— Это слишком сложно... Слишком долго и утомительно рассказывать. А у меня нет сил. Ни капельки. Я устала... Я хочу спать.

Смолин и сам видел, что женщина еле сидит на стуле, глаза ее слипаются, и все же попытался еще раз вызвать ее на откровенный разговор. Но Пронина упрямо повторяла :

— Нет, пет... Главное я вам сказала. Я ударила ножом близкого мне человека... Больше я ничего сейчас не скажу. Просто не могу... Я очень хочу спать.

Женщина опустила голову на грудь и задремала.

***

Вести следствие по делу Прониной прокурор Бондарев поручил следователю Андрею Андреевичу Кравцову. Недавний студент, выпускник юридического факультета Московского университета, Кравцов уже на первых порах своей работы в прокуратуре зарекомендовал себя наблюдательным и сдержанным человеком. Он обладал редкой способностью терпеливо и внимательно слушать, никогда не повышал голоса и удивительно благотворно влиял на собеседника. Прокурор, уже познакомившийся с делом Прониной, резонно считал, что именно Кравцов сможет досконально выяснить существо дела «этой истерички». К тому же прокурор был убежден, что в общем-то дело заурядное, с явными и неоспоримыми доказательствами.

Да и сам Кравцов тоже, перелистав протоколы, составленные лейтенантом Смолиным, и заключение врача скорой помощи, сначала подумал, что все ясно, следствие пойдет «как по маслу» и займет всего несколько дней. Но уже после первой встречи с Прониной, после первых допросов свидетелей следователь почувствовал, что его представление о деле, вероятно, ошибочно. Обстоятельства дела, сами по себе бесспорные, входили в странное противоречие с личностью подследственной, с той творческой средой, в которой она находилась, с работой, которую она вела. Это насторожило и даже встревожило Кравцова.

... Отодвинув от себя папку с делом и откинувшись на спинку стула, Кравцов попытался проанализировать то, что уже значилось в бумагах, и то, что еще не попало на страницы протоколов, но было неотделимо от сущности, от сердцевины дела, от морального облика и Прониной, и Рудина.

Молодой следователь был не так уж молод. Недавно ему исполнилось 38 лет. В 1941 году он закончил дссятилетку и в первый же день Великой Отечественной войны явился в военкомат с просьбой отправить его на фронт. Но медицинская комиссия забраковала комсомольца Кравцова: он был очень близорук и носил очки с толстыми стеклами. В военкомате безапелляционно заявили: негоден! А в райкоме комсомола предложили стать комсоргом сборочного цеха крупного авиационного завода, эвакуировавшегося на Урал.

После войны, вернувшись в Москву, Кравцов несколько лет работал секретарем райкома комсомола, инструктором райкома партии, а потом попросил отпустить его учиться.

— Куда надумал? — спросил его секретарь райкома. — В Высшую партийную? Или в Бауманское?

— Нет... Хочу стать юристом.

— Вот как? — удивился секретарь. — С чего это тебя потянуло к юриспруденции? Партийный работник, массовик...

— Меня интересуют люди, их характеры, судьбы...

Кравцов стал несколько сбивчиво, по увлеченно объяснять, что, по его мнению, в социалистическом обществе, когда страна идет к коммунизму, юрист, будь то прокурор, следователь или судья, должен быть и «карающим мечом», и партийным воспитателем людей. Это переплетение функций юриста, их «единство противоположностей» и увлекало Кравцова.

— Ну, что ж, — согласился секретарь, — пожалуй, ты прав. Коммунист во всяком доле, в любой профессии найдет для себя нечто большее, выходящее за рамки служебных обязанностей...

Андрей Кравцов стал студентом, а после окончания университета его направили в распоряжение Московской прокуратуры.

Новый следователь старался глубоко изучать психологию людей, нарушивших законы советского государства, и неписаные, но незыблемые законы социалистической морали и этики. Сердце Кравцова наполнялось гневом, когда он сталкивался с закоренелым рецидивистом, с наглым бездельником, тунеядцем, спекулянтом или с ловким аферистом. Но Кравцов всегда чувствовал себя обязанным поддержать случайно оступившегося человека, соскоблить с него налипшую грязь, докопаться до лучших черт в его характере, дать им выход, простор, в общем, помочь такому человеку стать на ноги. И в этом Андрей Андреевич видел свой долг. Следственная работа его увлекла, в ней он, что называется, «нашел себя» и зачастую, закончив порученное ему дело, еще долго вспоминал биографии обвиняемых, их поведение на допросах и в суде, словно еще и еще раз перепроверял самого себя и результаты своей работы.

С самого начала следствия по делу Прониной перед Кравцовым встали некоторые трудности. И для того чтобы эти трудности преодолеть, а не отмахнуться от них, он и решил сегодня, сейчас, мысленно еще раз нарисовать перед собой картину преступления. Она, конечно, была ему знакома, но только в общих чертах. В ней не хватало многих, весьма существенных подробностей, деталей. А без деталей нельзя было сказать: я все вижу, все знаю.

Служебное время кончилось, затих шум в коридоре, и только уборщица тетя Нюра, переходя из комнаты в комнату, иногда гремела ведром или захлопывала раскрытые окна. Она приоткрыла дверь маленького кабинета Кравцова, увидела, что тот задумчиво сидит за столом, и покачала головой: «Все домой подались, а этот, видать, и не собирается».

«Что же мне известно о преступлении? — спросил самого себя Кравцов. — Что я знаю о Прониной, о ее жизни, со внутреннем мире?».

Он машинально протянул руку, чтобы раскрыть дело, но тут же опустил ее. Нет, сейчас надо все обдумать и взвесить, не глядя в бумаги. Лучше постараться