Иран от Хомейни до Хаменеи - Дмитрий Анатольевич Жуков

* * *

Однако, как это часто бывает в политике, события развивались согласно русской поговорке – увяз коготок, всей птичке пропасть. Объявленная либерализация режима вызвала необыкновенное оживление в общественной жизни, возрождение старых партий и групп, появление множества партий левого, центристского и правого толка. Интеллигенция развернула борьбу за расширение конституционных прав и свобод, требовала ограничения единоличной власти шаха. И, естественно, в новых условиях самую широкую опору на массы имело духовенство.

Коммунистическая партия Туде давно уже раскололась. Часть ее занималась внутрипартийными дрязгами за границей, ограничиваясь копированием позиций Москвы, которая, несмотря на антиколониальные, антиимпериалистические и тираноборческие призывы, поддерживала отношения с шахом ради экономических выгод. Другая часть ее руководителей пошла на службу к шаху. Однако и сейчас признается в Иране, что коммунистическая революционная практика и марксистская критика западной цивилизации и капитализма не оказалась бесполезной для оппозиционно настроенного духовенства.

Воспрял Национальный фронт, образованный еще Мосаддыком, которому теперь были ближе идеи аятоллы Хомейни. Освободительное движение было сильно в университетских кругах и эмигрантской среде. Выдвинулся ряд просветителей, лекции которых перекликались с идеями аятоллы Хомейни и объективно способствовали движению Ирана по революционному пути.

Хомейни внимательно следил за международной и внутрипартийной обстановкой и в августе 1977 года заговорил о представившейся возможности, «которая должна быть тотчас использована академическими и культурными обществами, патриотами и студентами как дома, так и за границей, а также исламскими ассоциациями, в деле осуществления насущных задач».

Но раз запущенная сионистами машина шахской охранки САВАК продолжала раскручиваться, и 23 октября 1977 года имаму Хомейни был нанесен жесточайший удар. Отравили его старшего сына Мустафу, видного ученого, аятоллу, друга и правую руку имама, что было если не «затыканием глотки», то серьезной душевной травмой для отца и большой потерей для его неджефского «штаба». Однако Хомейни воспринял беду стоически. 1 ноября, выступая в мечети шейха Ансари, он увидел в смерти сына «скрытое благословение Божие», что было вполне в духе жертвенности шиитов.

И действительно, во многих городах Ирана смерть уважаемого и самоотверженного ученого была отмечена траурными церемониями и демонстрациями, в которых участвовали все слои общества. В силу «политической открытости», когда шах был вынужден отменить страшные пытки в тюрьмах и разрешить своему новому премьер-министру Джамшиду Амузегару слегка критиковать старые порядки, охранка не посмела отменять траурные церемонии на третий, седьмой и сороковой день гибели Мустафы, а имя его многострадального отца произносилось с великой надеждой.

Это и еще один поступок шахской охранки стали тем запальным шнуром, который вызвал взрыв. 7 января 1978 года в газете «Эттелаат» под псевдонимом Ахмед Мотлак была опубликована статья под заглавием «Красный и черный империализм в Иране». Море клеветы было вылито на имама Хомейни. Достаточно привести один абзац:

«Начало шахско-народной революции 6 бахмана 2521 года по имперскому календарю (26 февраля 1963 года) объединило красный и черный империализм в Иране, у каждого из которых был, по-видимому, свой план действий в нашей стране, и это тесное сотрудничество проявилось в бунтах 15 и 16 хордада 2522 года (5 и 6 июня 1963) в Тегеране… Рухолла Хомейни был весьма подходящим агентом для осуществления этого плана, и красно-черная реакция сочла его достойным возглавить оппозицию революции в Иране».

Неизвестно, кто подсунул министру информации Хамаюну статью с грязными намеками, что имам сотрудничает с колониальными державами.

Неизвестно, кто додумался сделать единое целое из коммунистов-атеистов и верующих шиитов, но видна та же сионистская рука, которая сотворила «красно-коричневых» в современной России.

Реакция была мгновенной. Прошло чуть больше недели с тех пор, как президент Картер в Мраморном дворце в присутствии иорданского короля Хусейна произнес тост: «Иран – остров стабильности в одном из самых беспокойных регионов мира. Ваше Величество, и все благодаря вам, вашему руководству и уважению, восхищению и всенародной любви к вам. Нет такого лидера в мире, к которому я испытывал такую благодарность и дружеские чувства, как к шаху», и вот уже народ высыпал на улицы, спешит к домам духовенства. Из скромности мой знакомый аятолла Хусейн Нури не рассказал, что тогда в Куме он произнес зажигательную речь, перечислив в ней гонения на Хомейни, его достоинства, революционные события, начиная с восстания 15 хордада, и предрек окончательную победу движения имама. Статья в газете была упомянута, как очевидная нелепость и оскорбление народных чувств.

Колонна демонстрантов с криками «Да здравствует Хомейни!» и «Смерть династии Пехлеви!» двинулась в центр, и на площади Шухада ее обстреляли. Студенты и жители все прибывали, и к вечеру демонстрация захлебнулась в крови под шквальным пулеметным огнем. Больницы переполнились, а ночью агенты охранки добивали раненых и убирали трупы с улиц, увозя их в неизвестном направлении, что обострило горе и желание мстить у верующих родственников, трепетно относящихся к похоронным ритуалам.

Что бы там ни писали правительственные газеты о «святотатственном союзе красных и черных реакционеров», взрывы гнева охватили всю страну. Громили винные магазины, полицейские участки, но на подступах к государственным учреждениям демонстрантов (а кое-где и восставших) встречали воинские части, обрушивавшиеся на них всей своей огневой мощью.

Шах старался делать вид, что ничего серьезного не происходит и отправился с ответным визитом в Америку, а шахиня Фарах – по приглашению супруги Садата в Египет. Однако мировые информационные агентства своими сообщениями из Ирана не давали оснований для благодушия. Шахскому режиму оставалось жить всего один год.

Поминки по всё новым жертвам на третий, седьмой, сороковой день выливались всякий раз в волнения и расстрелы, и этот процесс становился непрерывным. Прокламации имама и магнитофонные кассеты с записями его речей размножались и распространялись его сторонниками по всей стране, твердо определяя курс на свержение монархии и установление исламского правления. Кстати, от обвинения в сотрудничестве с красными Хомейни отмахивался короткими упоминаниями о тирании Сталина и его наследников, а из собственного опыта общения с людьми из СССР он мог припомнить лишь встречу с советскими солдатами во время паломничества в Мешхед автобусом в свои молодые годы, когда в оккупированном Хорасане они просили у проезжих дать им закурить. Для контраста он ссылался при этом на злополучную сталинскую корову.

«Они были довольны, если кто-нибудь угощал их сигаретой, и уходили, посвистывая! Коммунизм – это средство обмана людей, и ничего больше. Разве станут неверующие, не признающие невидимого, заботиться о людях и поправлять их дела? Нет, это обман».

Так он связывал неосуществимость коммунистических идей с атеизмом. А что касается сигареты, то стрельнуть ее в прежние времена у нас не считалось попрошайничеством.