Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

Марусю называли в деревне гордячкой, а Нюрку вертихвосткой. Маруся и Пашка всегда сиживали на посиделках рядышком. Зимой часто собирались друг у дружки в хате и вместе проводили вечера. Ефим любил посмеяться над ними. Они не обижались нисколько, а наоборот, как что — так к нему:

— Дядя Ефим, свезите нас завтра в город.

— Дядя Ефим, когда же вы орехов нажарите?

— К свадьбе!

— Да долго ждать…

— Долго — зато слаже будет…

Ефим возил девок на базар. Он работал конюхом и считался в колхозе хорошим продавцом. Как соберется колхоз продать чего-нибудь: сало, птицу, яблоки, смотря по времени года, — так Ефим отыщет девок и шепнет им на ухо. Те к председателю Кузьме Никитичу. Переговорят с ним и на другой день чуть свет катят с Ефимом в город.

В городе подружки вели себя по-разному. Нюрка готова была бежать «черт-те куда», то есть по всем магазинам, которые от базара «черт-те где». Маруся же походит-походит у ларьков, полюбуется на всякие безделушки — и к возу, где дядя Ефим торгует. Пашка — та от воза и не отходила, помогала дяде Ефиму. За то, что Пашка проворно могла считать деньги и точно давать сдачу покупателям, ее потом правление стало посылать кассиром. К тому же она умела спокойно разговаривать с покупательницами, норовившими выбрать все самое лучшее и всегда чем-то недовольными. Ефим, случалось, покрикивал на егозистых покупщиков, отчего страдала касса.

Маруся или присаживалась на воз да рассматривала городских людей, или, по просьбе Ефима, прохаживалась рядом с возом, поглядывая, чтоб чего не стащили.

Однажды в ярмарочный день увидел Марусю парень, похожий на цыгана. В тот раз она приехала в город одна, без подружек. Парень был высокий и чернявый. Маруся его приметила. Он несколько раз прошел мимо и пропал. А когда Ефим распродал все и, сказав Марусе: «Ну, ты посиди, а я скоро», пошел в закусочную, там оказался и тот высокий парень. Ефим просидел с ним в закусочной часа два.

В тот раз ехали домой не как всегда: Маруся сидела на передке и правила, а Ефим лежал на дне телеги, на пустых мешках, пьяненький и все пытался что-то рассказать Марусе. Оторвет голову от мешков и скажет:

— Маруськ!

— Что, дядя Ефим? — спросит Маруся.

— Маруськ, ты, брат… теперь пропала…

— Спите, дядя Ефим.

— Не-ет… Ты не форси, не брыкайся — кончилась ты.

Молчали. Потом снова:

— Маруськ!

— Полно, дядя Ефим. И что это такое вам сегодня в голову лезет — прямо нет никакой моей возможности.

— Вот слушай: я пил, а ты знаешь, что такое я пропил?

— Дядя Ефим, я все расскажу Филипповне.

Напоминание о Филипповне всегда прогоняло от Ефима хорошее настроение. Филипповна была жена его, и она терпеть не могла пьянства. Терпеть она не могла потому, что Ефим часто имел дело с колхозными деньгами и она боялась, как бы муж не сел в тюрьму. Ефим же говорил всем, что его старуха — скряга и никуда не годится. Вообще он с ней мало разговаривал, потому что Филипповна за двадцать лет совместной жизни с ним не родила ни одного ребенка, и часто за глаза вольно ругал ее, но при ней был тих.

Угроза Маруси подействовала на Ефима. Он умолк и скоро уснул. Проснулся он, когда уже въехали в Груши. Справив все дела, Ефим пошел к Платоновне и, дождавшись, когда Маруся вышла из хаты, о чем-то принялся говорить сестре.

Через неделю, в полдень, прогремела по деревне телега, в которую были запряжены очень хорошие жеребцы. На телеге сидели пять парней. Остановились жеребцы у хаты Ефима. А вечером уж знали в Грушах, что приехали к Ефиму орловские ребята и что один из приехавших, чернявый, доводится сыном какому-то орловскому человеку, с которым Ефим еще в империалистическую войну воевал против австрияков, а потом в гражданскую — беляков гонял.

Но на деревне желали узнать, зачем приехали из такой дали орловские парни. А это прознали через Филипповну. Прознали и ахали:

Аж с Орловской области жениться примахали!

И раньше случалось, что увозили из Груш девок в дальние места. Но таких случаев припоминали старики мало. По-всякому старались в Грушах отваживать дальних молодцов. Не хотелось, чтобы девки пропадали с родительских глаз.

Пожили орловские три дня, походили петухами по деревне, и четверо уехали. Остался у Ефима только чернявый. Прожил он месяц. Ефиму помогал в хозяйстве и на улицу ходил. Ефим ездил к нему домой на Орловщину и по возвращении целый вечер сидел у Платоновны. Орловского парня звали Гришкой. Он повел смелую политику. Подсаживался на спевках к Марусе, пытался провожать. Та вначале только смеялась ему в глаза. Иди, мол, к себе на Орловщину да и провожайся там!

Но Гришка оказался упрям и добился того, что Маруся стала позволять ему провожать себя домой после гулянок. Правда, сколько раз ему хотелось отвести Марусю в сад или к реке, но это не удавалось.

Когда же вся деревня заговорила, что, мол, Гришка на Маруську Оглоблину нацелился, та совсем заноровила. Гришка на порог, а она из хаты — будто ветром вынесет. С Нюркой да с Пашкой уйдут на луг, еще девки прибредут, и поют там песни.

И на улице повела себя Маруся круто. Подсядет к ней Гришка, заговорит. Другая бы уши развесила. А она язву подпустит с языка. Гришка не стерпит, да две язвы в ответ. Маруся встанет и уйдет.

Приходил Гришка к Ефиму и рассказывал про свои дела. А Ефим будто доволен.

— Эк сатана! Во, брат, девка! — восхищался он. — Нет, каковская? И все они, брат, грушинские, такие… Да ты нос не вешай… Но зато, скажу я тебе, ежели добьешься своего, ты, брат, по всем статьям получишь правильную бабу.

Ефим косился на дверь в кухню и тихо добавлял, что вот он, Ефим, в молодости не вытерпел да женился на девке из Щюрей, ан плохо-то и вышло.

Гришка слушал Ефима и раздраженно теребил свои цыганские кудри. Он ничего хорошего не находил в таком поведении Маруси и несколько раз, ложась спать, зло заявлял, что он тут зазря время проводит. Но наутро, проснувшись, Гришка бурчал: «Погоди, постой, не таких ломали», а вечером шел на улицу.

Потом снова перед ним улыбалось морщинистое лицо Ефима, который рассказывал, что в Грушах всем в молодости приходится бегать, но потом никто из мужиков не жалеет, потому что «грушинская баба