За твоей спиной - Лина Коваль

— Не стоит, — качаю головой. — Герман — уважаемый человек, а мы привлекли к себе много внимания. Он не будет нас наказывать.

По крайней мере, он не будет делать этого так, чтобы оставались какие-то внешние доказательства его жестокости.

В Москву мы приезжаем ближе к вечеру.

Пока мужчины достают наши вещи, в спешке собранные Авророй, я осматриваю дом. Дом, в который хотела бы никогда не возвращаться.

Машины Германа нет на месте, и это радует.

Удивляюсь, когда замечаю на территории незнакомого мужчину. Он представляется охранником и говорит, что Герман Ярославович предупредил о нашем приезде, но Аврору он пустить не может. Тут же предлагает позвонить хозяину, чтобы уточнить, но я поспешно отказываюсь.

Наше прощание выходит скомканным, поэтому безболезненным. Охранник подхватывает сумки, я беру сына за руку, и мы идем к дому, пока железные автоматические ворота закрываются.

Зайдя внутрь, раздеваю Луку и, по привычке сложив наши вещи на свои места, проверяю, все ли шкафы закрыты.

Герман не любит, когда что-то не так.

Черт.

Будто ушатом ледяной воды окатывает. Безысходность какая-то. Словно и не уезжали. Привидением брожу по дому, так и не раздевшись, а Лука в силу возраста адаптируется гораздо быстрее — сразу же, как видит свои игрушки в комнате, но довольно скоро становится дерганным. Забравшись на кровать, засыпает.

Я спускаюсь на кухню и делаю себе кофе. Здесь, как в операционной, до жути стерильно и тихо.

От стука входной двери вздрагиваю. По размеренным, практически неслышным шагам узнаю Германа.

Решительно ставлю кружку на стол и перед неизбежной встречей успеваю достать из ящика со столовыми приборами кухонный нож. Прячу его за спину.

У сильного мужчины не может быть слабой женщины.

Значит, настало время быть сильной…

Глава 48. Татьяна

Насилие неистребимо хотя бы потому, что его невозможно отследить и предупредить.

Лучшие пьесы сыграны вовсе не музыкантами, а самые достойные картины написаны не художниками. Человек просто выплескивает в мир то, из чего состоят удивительно тонкие волокна его сердца.

И хорошее, и плохое…

Насилие вершит не насильник. По крайней мере, в общепринятом смысле. Не всегда насилуют страшные, изуродованные жизнью преступники, которыми мы так часто пугаем своих детей. Зло неистребимо и вечно, ведь его источают самые приличные, застегнутые на все пуговицы люди. К примеру, высококлассный, уважаемый адвокат с незапятнанной репутацией, который заходит на кухню.

Мое сердце ухает в пятки, застревает там и, сжавшись, трепыхается от страха и жалости к себе.

Я снова в своей клетке.

— Приехали, значит, — кивает Герман и кладет на стол дипломат.

Я, стараясь не дышать, подобно заправскому снайперу, слежу за каждым движением объекта и сжимаю нож за спиной.

Сняв пиджак и аккуратно повесив его на спинку стула, Салтыков садится и смотрит на меня пустыми, ничего не выражающими глазами, в которых если поначалу я и видела небо, то это быстро прошло.

— Сядь, — морщится он и кивает на стул напротив. — И убери то, что у тебя за спиной. Не надо делать из меня животное.

Моя ладонь непроизвольно разжимается, а глаза прикрываются. Нож падает на пол.

— Подними, — приказывает. — Терпеть не могу бардак.

Я наконец-то отмираю. Не хочу анализировать свой ступор, не хочу снова считать себя виноватой. Не хочу. В присутствии Германа надо мной всегда будто тяжелый купол нависает, обычные реакции тела заблокированы, рефлексы заторможены.

Убрав нож подальше в шкаф, резко разворачиваюсь и оседаю на стул. Дрожащие руки, которые невозможно никак усмирить, сами по себе опускаются на колени.

Гробовая тишина еще больше пугает. Не верится, что дальше все будет так же, как и до прошлого ноября: серо, однообразно и… порой очень больно.

— Кофе сделаешь? — сухо спрашивает Герман, ослабляя галстук.

Его лицо идеально выбрито, кожа чистая и светлая, волосы на висках ровно острижены. Удивительно, но сейчас мне кажется, что Лука вообще на него непохож.

— Сделаю, — соглашаюсь.

Дальше чистая механика. Достаю кружку, заливаю воду в кофеварку и готовлю американо. Затем тянусь за блюдцем и маленькой ложкой. На кухне до такой степени ничего не поменялось, что я молча схожу с ума. А не приснилась ли мне республика?

— Сядь, не мельтеши, — тон Германа становится грубым.

Сделав глоток, он открывает кейс и достает оттуда папку. Кидает ее мне. Бумаги вываливаются на стол.

— Что это? — голос от напряжения сбивается.

Мои глаза хаотично гуляют по ровным канцелярским строчкам. Когда осознаю написанное, всхлипываю громко и прикрываю рот рукой.

— Ты… ты нас отпускаешь? — смотрю на мир сквозь пелену.

Это… не может быть правдой… Но кажется таким явным. Свидетельство об усыновлении, свидетельство о расторжении брака, решение суда…

— Нет. Я вас продал, — безэмоционально произносит Герман. — А Хаджаев вас купил. Хочешь знать цену?

— Продал? Купил?

— Ага, — бесцветные глаза загораются нехорошим блеском. Мурашки роятся у меня на затылке. — Мой план сработал.

— И что это был за план?

— Если ты не сдашь мне Хаджаева, то он купит тебя сам. Это было логично. Ты красивая женщина, привлекательная. Я навел справки: если бы не крутила хвостом в Эмиратах, он бы тебя не бросил. Оставалось надеяться на твою благоразумность и напугать так, чтобы ты была в республике покладистее и послушнее.

Он поправляет часы и закрывает свой кейс.

— Ты серьезно?..

— Я в первую очередь юрист, — говорит он с маской на лице. Только сейчас замечаю, что светлые волосы тоже смотрятся неестественно. Герман — будто восковая фигура. — И я не для того годами оттачивал свое мастерство, чтобы спустить все в унитаз ради бабы с ребенком. Конкуренция сейчас серьезная, проигрыш в таком громком деле прибил бы мою репутацию к земле.

— И Расул так быстро согласился проиграть?

— Небыстро. Но мы оперативно все устроили… Два юриста всегда все сделают чисто, — лихорадочно подмигивает. — Пришлось заплатить кому надо.

— Я думала, это… ты причастен…

— К покушению на него? — сухо улыбается. — Нет. Все, что мне надо, я получил. К тебе у меня никогда не было серьезных чувств, хотя сначала ты мне понравилась. Но я не способен сохранять симпатию долгий срок. К кому бы то ни было.

— А Лука?..

— Пусть будет с тобой, но можешь оставить его мне. Им займутся соответствующие специалисты.

— Он не больной, — огрызаюсь и тут же замолкаю.

— Не обманывай себя. Дом, машина — ими делиться я не намерен, но Лука останется моим сыном, поэтому сможет претендовать на наследство.

Все это время Герман разговаривает со мной сдержано и официально. Я, зная его психическую нестабильность, должна постараться не задеть ничего личного.

Сделать