Бывшая жена - Марика Крамор

— Им плевать, — говорит он. — Главное — чтобы ты перестала быть опасной. Для них.

— А я не перестану. Не на этот раз.

Он подходит ближе. Кладет ладонь мне на плечо. Его прикосновение — не утешение. Это поддержка.

И я чувствую, как внутри собирается что‑то сильное. Не злость. Не страх. Воля.

В гостиной, на подоконнике, лежит телефон. Денис роняет краткое:

— Мне позвонить.

И выходит на балкон. Но я могу расслышать, как он говорит — глухо, сдержанно:

— Никит. Подготовь записи. Все, что у нас по Ольховскому. Все, что собирали: тендеры, подставные счета, все. Сегодня это должно выйти основное видео. Да. Сегодня.

Пауза.

— Какая «и так волна»? Мы не выжидаем, мы добиваем. Я не хочу, чтобы Настя осталась одна в этом. Все, Никит. Это не дискуссионный вопрос.

Дальше я ничего не слышу.

Он возвращается, как будто и не уходил. Я вижу по лицу: разговор не прошел гладко.

— Он… что?

— Пытается уговорить подождать. Мол, «информационный фон перегрет», «можно перегнуть», — Денис мотает головой. — Я его не узнаю. Он всегда был хищником. А теперь… осторожничает.

— Струсил?

— Может, просто считает себя умнее. Но если не выложит — выложу сам.

В тринадцать ноль-ноль Берестовский появляется в эфире, как и обещал. Строгий костюм, мягкий голос, глаза — лучатся радостью. Улыбка по отработанному лекалу. Камера скользит по залу, фокусируясь на доверчивых лицах приглашенных. Не журналисты — статисты.

Он говорит, что глубоко возмущен фейками, которые «дестабилизируют обстановку». Что клевета — это не свобода слова, а удар по социальному равновесию. Что он «не станет комментировать постановку, достойную дешевого сериала».

Меня трясет. Медленно, изнутри.

— Тебе лучше не смотреть, — говорит Денис.

— Нет. Я должна.

На экране — кадры из нашего видео, но с фильтром, искаженной резкостью. Подают их как «реконструкцию». Он называет меня по имени — вежливо, с печалью. «Анастасия пережила сложный развод. Иногда личная боль мешает человеку объективно воспринимать действительность».

Я выключаю ноутбук. Резко.

— Если бы я промолчала — они бы все равно меня задавили. А теперь говорю громко. Посмотрим кто кого.

— Но теперь ты не одна, — отвечает Денис. — Им нас не одолеть.

Я смотрю на него. И в какой‑то момент понимаю — он говорит это не потому, что так надо. Он это знает. Столько нежного тепла в его взгляде. Я доверяю Дэну как себе.

Некоторое время мерю шагами комнату.

— Насть… — начинает Дэн.

— Я не буду ждать. Мне нечего ждать, — заявляю ровно и направляюсь к дивану.

Тянусь к ноутбуку. У меня здесь много чего: исходники, таймкоды, записи с камер, раздобытые людьми Огнева, пригодились. Все, что не вошло в первую публикацию, войдет во вторую. Все, что я считала неважным. Теперь — важно все.

Через пару часов я сажусь напротив камеры. Чуть макияжа. Простая серая майка. Волосы собраны в аккуратный пучок. На лице — ни гнева, ни слез. Только ясность.

— Меня зовут Анастасия Багрова. Я — журналистка и телепродюсер. Меня удерживали в закрытой комнате. Мне не позволяли выйти. Я не хочу, чтобы об этом кто‑то рассуждал вместо меня. Я расскажу сама.

Пауза.

— Я не фейк. Я — человек. Женщина, которая не обязана быть удобной. И если вы считаете, что людьми можно распоряжаться против их воли — то, возможно, вы просто забыли, что мы тоже умеем говорить.

Еще пауза. Мягкая. Взгляд в камеру. Прямо. Ровно. Без театра.

— Я не провокатор. Я — пострадавшая…

Моя речь звучит размеренно и уверено.

Видео уходит в эфир ближе к вечеру.

Через десять минут его уже цитируют в федеральных пабликах. Через двадцать — приходит первая СМС от старой коллеги: «Ты понимаешь, что ты сделала?» Через сорок — звонок от знакомого продюсера: «Мы с тобой. Дашь интервью?»

А через час наступает тишина.

Тишина, в которой больше нет страха. Есть свобода.

Вечером я стою у окна. Уже темнеет. Небо тяжелеет, наполняясь влагой. Парковочные места во дворе почти заполнены.

Кто‑то гуляет с детьми, кто‑то возвращается домой с пакетами. У них — размеренная жизнь. У нас тоже это будет. Будет.

Я оборачиваюсь.

Денис проверяет телефон. Листает ленты. Потом — замирает.

— Ничего не выложил, — подытоживает. — Никита. Вообще ничего. Ни видео, ни файлы, ничего. Как будто не было разговора.

— Может, ждет.

— Или играет не с нами, — прозорливо предполагает Дэн

Я подхожу ближе. Кладу голову ему на грудь. С ним так спокойно. Вот бывает же, когда «мое».

— Даже если мы вдвоем против всех, — замечаю рассудительно. — Это уже не ничья.

Его рука ложится мне на талию. Крепко. Уверенно. Мы стоим близко. Очень близко.

— Если ты останешься со мной, — роняет с улыбкой, — я привяжу тебя к себе.

— Я останусь, — отвечает он. — И потом не жалуйся.

Глава 36

ДЕНИС

Секунда, когда ты понимаешь, что тебя сдали, не похожа ни на страх, ни на злость. Это как ведро ледяной воды, опрокинутое на затылок. Ты не кричишь. Ты не злишься. Ты просто остываешь. Внутри. Сразу.

Никита не выложил ролик.

Ни утром. Ни днем. Ни вечером, когда все инфопространство гудит после эфира Насти и вранья Берестовского.

Я ждал. Думал — готовит пост, проверяет формулировки. Выжидает момент. Монтирует, в конце концов.

Потом я позвонил, но Никита не взял трубку.

Сначала — просто игнор. Второй раз — «занято». Третий — «абонент не доступен».

В файле в облаке должна быть финальная версия: шестиминутный ролик, собранный из всех наших материалов. Компромат в виде схем, закадровый текст, инфографика, подтверждающие участие нашего «больного» в схемах госзаказов. Финальный аккорд — видео из больницы: кортеж, охрана, изоляция, запрет на допуск к пациенту. И подпись: «Неприкасаемый? Или просто испуганный?»

Все это должен был монтировать Никита. Она писал текст. Говорил: «Надо бить по точке, пока она болит».

И вот — он просто не выкладывает. Мало того, в этом долбанном файле, где должно быть все, нет и половины того, что я нарыл!

— Думаешь, Никиту запугали? — спрашивает Настя.

— Или купили, — предполагаю.

Этот день прошел плодотворно. Почти. Я пытаюсь восстановить архив. Мы с любимкой сидим в кухне, на границе между светом и тенью. Солнце уже почти за горизонтом. Тепло,