Эволюция: от неандертальца к Homo sapiens - Хуан Арсуага
В этот самый момент, словно Арсуага магическим образом прочел мои мысли, на прикроватной тумбочке затрезвонил телефон. Конечно же, звонил мой приятель. Не желая прослыть лентяем, я решил не признаваться ему, что заболел.
– В чем дело? – спросил я.
– Я размышлял о нашей вчерашней прогулке и, по-моему, она вышла несколько механистической.
– Да, пожалуй.
– Вероятно, нужно было дать больше контекста: я говорил о первых анатомах и физиологах. В XVII веке, во времена научной революции и зарождения барокко, мир представляли как некий механизм. Все объяснялось механически. Сперва Галилей, а затем Декарт, Ньютон, Лейбниц и другие ученые начали понимать, что все можно объяснить с точки зрения механики. И мир, и человека тоже представляли как механизм. Тело было своего рода машиной-автоматом, вот почему людей так завораживали разные механизмы, например часы с движущимися фигурами Папамоска в Бургосском кафедральном соборе.
– А лихорадка – это автоматика? – спросил я.
– При чем здесь лихорадка? Я хочу сказать, что XVII век – это век физики, XVIII век – век химии, XIX век – век биологии, а XX век – век психологии. Вчера мы посвятили много времени семнадцатому столетию, веку физики и, следовательно, механики, – веку тотального увлечения этим разделом физики.
– Ага, – согласился я.
– Что-то случилось?
– Нет, ничего.
– Конечно, Декарт также верит в дуализм и говорит о существовании материи и духа. Фактически, он помещает душу в эпифиз, что не так уж далеко от истины, поскольку это орган эндокринной системы.
– А зачем механисту нужна была душа?
– Согласно философии Декарта, без мышления нет бытия, а следовательно, где-то должны соединяться механизм и то, что он, в противовес нашей телесной оболочке, называлres cogitans, или мыслящей субстанцией.
– Значит, Декарт не был согласен с тем, что мы являемся просто механизмами?
– Нет, и подобный дуализм решал проблему несамодостаточности человеческого тела. Физики не верят в Бога, созданного Библией, в Бога с бородой, которому молишься перед экзаменом. И все же они чувствуют, что все не так просто, поэтому нет-нет да и спрашивают себя: «Есть ли там кто-то?». Есть ли там кто-то? Есть ли там кто-то?
– А биологи?
– Мы, биологи, видим рождение, рост, размножение, смерть и разложение. Верующих биологов крайне мало, а вот физики и математики не устают задаваться вопросом, что, черт возьми, происходит. Как получается, что все работает с точностью часового механизма, с языком, который можно представить в виде очень простых уравнений?
– И как же?
– Это нам и предстоит выяснить.
Тут я зашелся в приступе кашля, настолько сильном, что едва не выплюнул собственные легкие. Пришлось прикрыть трубку ладонью в попытке скрыть мое состояние, а палеонтолог продолжал:
– Но ты все-таки придерживайся теории Пейли и его часов, поскольку, как я уже говорил вчера, все труды Дарвина направлены на то, чтобы доказать, что часы возникли сами собой.
– Как могут часы возникнуть сами собой? – сказал я, набравшись немного сил.
– Я отведу тебя кое-куда, там ты все поймешь.
– Куда?
– Увидишь, это сюрприз.
– Как прошел концерт Педро Герры?
– Я опоздал, из-за тебя, между прочим.
Глава седьмая
Возрождение Веттонии
– Самое большее, чего ты можешь хотеть в жизни, если ты не баск, – это быть кельтом, – заявляет мне палеонтолог, перестраиваясь на соседнюю полосу и довольно резко поворачивая руль своего «Ниссана».
Часы показывают восемь часов утра, на календаре 26 марта, и мы только что снова сбежали из колледжа. Владельцы соседних машин, мчащиеся вместе с нами по шоссе Ла-Корунья, направляются на работу, – достаточно взглянуть на их удрученные или сердитые лица. Иногда, если долго наблюдаешь за кем-то из этих водителей, начинаешь замечать, что он улыбается сам себе: ему только что представилось, что внезапно скончался его начальник или что он выиграл в лотерею, – короче говоря, что жизнь теперь будет к нему благосклонна.
Сейчас на улице плюс два, светит солнце, однако, по прогнозам, к полудню воздух прогреется до пятнадцати градусов. Многие жалуются на позднюю весну.
– Как понимать твой пассаж о том, что предел человеческих мечтаний – это быть кельтом? – спрашиваю я, параллельно посильнее включая печку в машине и ловя на себе осуждающий взгляд Арсуаги, которому, кажется, никогда не бывает холодно (и жарко тоже).
– Слушай, быть кельтом – прекрасно. А что тебе остается, если ты не кельт?
– Даже не знаю.
– Остается ходить в офис на работу, в «Карфур»[20] да и забирать детей из шко…
– Я когда-нибудь буду забирать своих внуков после занятий.
– Не спорю, но человеку нужно нечто большее, он нуждается в самоопределении. Представь: мы – кельты! Нами уже решена экзистенциальная проблема: мы образуем великую нацию и все такое.
Я на мгновение задумываюсь и наконец соглашаюсь с ним:
– Действительно, с некоторых пор весь мир желает быть кельтами: галисийцы, астурийцы…
– И кантабры тоже. Кельтский национализм мало кого оставляет равнодушным.
– Кельтский национализм и волынка, – предполагаю я.
– На волынке играют и в Турции, в том числе, – поправляет он меня.
Я не знаю, куда палеонтолог меня ведет, но решаю ничего не спрашивать, поскольку его непредсказуемость определенно начинает мне нравиться. К несчастью, я толком не успел позавтракать, а если я плохо поем, то ни о чем, кроме еды, потом думать не могу.
– Кельты, – продолжает Арсуага, – занимали северо-западный квадрант полуострова.
– И сколько их осталось?
– Остались мы с тобой, и сегодня нам предстоит возродить одну нацию.
– Какую нацию?
– Веттонов. Писать можно по-разному, но мой совет: пиши с «ве» и двойной «т», так мне больше нравится.
– С двумя «т» звучит очень по-центральноевропейски.
– Так тому и быть. Веттоны, обрати на это внимание, это один из доримских народов, обитавших на территории современной Центральной Кордильеры, где сегодня находятся испанские провинции Авила, Саламанка и Касерес. Именно там жили веттоны – прекрасное племя, которое мы с тобой собираемся превратить в целый народ (и кто сказал, что у палеонтологов нет чувства юмора?).
– А что нужно, чтобы создать народ?
– Поражение и гастрономия. Народ, который не был
