Львы и розы ислама - Владимир Дмитриевич Соколов
Писал он торжественно, высокопарно и тяжеловесно, что очень нравилось его заказчикам, – в то время это считалось признаком истинной поэзии, соответствующей величию тех, кому она адресовалась. Поэта совершенно не смущало, что он сочиняет всем примерно одно и то же и что в его неумеренных восхвалениях нет ни намека на правдоподобие. Самые нелепые и чудовищные преувеличения были в ходу и воспринимались с благодарностью: никакая лесть не могла быть слишком грубой, никакая похвала – слишком приторной.
Абу Таммам всерьез писал, что его покровитель в гневе «внушает страх самой ночи» и даже скорпионы при нем боятся выползать из земли. Любой лев, встретившись с ним, «испугается и умрет в тот же миг». Весь ислам, да что там – весь мир держится только на его твердости и силе: без него все бы рассыпалось, как песчаные холмы под ветром. Его могущество смущает разум, а его добродетели сияют как золото. Щедрость его такова, что он изгнал из своей страны всю бедность и нужду: бедняки при нем разбогатели, бедность стала заманчивой, а сироты облагодетельствованы так, что все мечтают стать сиротами.
Будучи придворным летописцем, Абу Таммам воспевал все успехи и достижения своего господина. Его поэмы – это историческая хроника в стихах, где присутствуют военные победы халифа, детальные описания битв, подавление восстаний, осады крепостей, строительство мечетей и дворцов. Образцовой считалась его касыда на взятие аль-Мутасимом крепости Амории. Она до предела насыщена изощренными метафорами и трудно уловимыми ассоциациями, которые большинство публики просто не могли понять: это и считалось пределом мастерства. Объятая огнем Амория, писал он, ночью пылала так, словно солнце так и не зашло, а разрушенный город был прекрасней, чем «щеки зардевшейся красавицы». В этот день не один из мужчин в городе не возлег со своей женой – с ними возлегли мусульмане. Это – победа побед, в восторге восклицал поэт, честь ислама, не хуже, чем битва Пророка при Бадре.
В другой раз он разразился касыдой в честь коня, подаренного ему секретарем верховного кади. Конь этот желтый, писал поэт, как желток яйца, – и кажется, что в его шкуре растворилось солнце. Он легко понимает человеческую речь и в одну ночь может преодолеть пятидневный путь. Конь – предел совершенства, но достоинства скакуна ничто по сравнению с достоинствами его дарителя. Ум этого чудесного секретаря непогрешим, слова его разят наповал, а щедрость к нему так же близка, как потник – к спине верблюда: будь он ветром, никто не смог бы замерзнуть. Он – само совершенство, вызывающее восторг; каждый прошедший день тоскует по нему, а каждый будущий ждет его с жадностью. Поэт уверял, что благородный даритель коня близок ему как никто другой: «наши души похожи, словно два шнурка сандалии из дубленой кожи». Один час без него кажется вечностью, и только близ него можно познать истинную жизнь.
Абу Таммам был мастер во всех жанрах, будь то элегии, стихи о природе или двустишья о вине. Какой бы темы он ни касался, она блистала причудливыми красотами и неожиданными сопоставлениями. Вино в алебастровом сосуде он сравнивал с красным яхонтом, которым беременна белая жемчужина, а про пузырьки в вине писал, что они играют разумом, как глаголы – словами, меняя их падеж.
По характеру он напоминал многих поэтов того времени – вздорных, самодовольных, нетерпимых, беспринципных, полных жадности, тщеславия и самохвальства.
Соцветие мастеров
В отношении беспринципности ученик Абу Таммама, поэт аль-Бухтури, пожалуй, превзошел своего учителя. Шиит по убеждениям, он сначала восхвалял халифа аль-Мутаввакиля, который преследовал шиитов, а потом принял участие в заговоре, закончившееся его убийством. Менялись халифы, кипели дворцовые интриги, появлялись и исчезали новые фавориты, но аль-Бухтури всегда умел выходить сухим из воды и найти свою выгоду. Это не мешало ему создавать яркие и незаурядные стихи, где старые штампы, подобно встряхиваемому калейдоскопу, складывались в новых сочетаниях. Поэтический язык все больше усложнялся и требовал от публики все больше искушенности и подготовки.
Не все поэты были так угодливы и покладисты, как Абу Таммам или аль-Бухтури. Дибиль, например, ругал всех подряд, включая вазиров и халифов. Он считал, что это естественно: ведь пороки людей всегда превосходят их достоинства. Примерно так же вел себя Ибн ар-Руми, багдадский шиит и мутазилит. Это был капризный, неуживчивый и жадный до денег человек, страдавший от своей неприглядной внешности: он был маленького роста, лысый и хромой. Если покровитель оказывался недостаточно щедрым, Ибн ар-Руми грубо требовал прибавки, а если тот отказывал – поливал его в стихах желчными насмешками. «Он так скуп, что если бы мог, дышал бы через одну ноздрю», – издевался он над прижимистым вельможей. Придворных панегиристов он называл «мусором на поверхности моря», а аль-Бухтари обвинял в воровстве и говорил, что его стихи так же бестолковы, как крики каменщиков на стройке.
Его поношения были столь же преувеличены, как и похвалы. Замысловатость своих метафор он ставил себе в заслугу: «Мои бедствия не заставили меня сочинять стихи, понятные обезьянам и собакам». Он жаловался, что найти нужное слово так же трудно, как выловить жемчужину с морского дна, и старался подбирать самые яркие и неизбитые сравнения: писал, например, что цветок фиалки на тонком стебле похож на «огонек, высеченный кремнем».
Другой поэт, Ибн аль-Мутазз, не восхвалял Аббасидов, потому что сам был аббасидским принцем. Сын халифа аль-Муттаза, лишенного власти и заточенного в тюрьму, он проводил жизнь в роскоши и развлечениях. В темах его поэзии не было ничего оригинального – любовь, природа, культ вина, рассеивающего тоску и заменяющего солнце: «Кувшин похож на тьму, где спрятан свет»; «Настала ночь – зажги ее вином» и т. д. Он написал целую поэму о том, когда лучше пить вино, утром или вечером, – и доказал, что вечером. Но, несмотря на избитость тем, Ибн аль-Мутазз был выдающимся поэтом, придавшим новые краски старым и затасканным сюжетам. В его стихах всегда все одно и то же: юный виночерпий, хмельные друзья, прекрасные флейтистки, – но детали неожиданны и свежи, и какая-нибудь мелочь, взятая прямо из жизни, точно схваченная и изящно поданная, наполняет стихотворение теплом. Описывая грозу, он сравнивал молнию с брюхом змеи, бьющейся на склоне холма, а струи дождя – с брошенными с неба веревками; звезды
