Львы и розы ислама - Владимир Дмитриевич Соколов
Власть в тарикате мавлави передавалась строго по наследству внутри семьи Руми. Этот орден процветал при османах вплоть до XIX века. В мавлави любили музыку и танцы, и в Европе его последователей называли «кружащиеся дервиши». Это был бесконечно сложный танец, изображающий движение небесных сфер.
Среди других тюркских тарикатов можно упомянуть известную школу халватийя – от «халва», уединение, – проповедовавшую отшельничество и индивидуальный аскетизм.
Суфизм в Индии тоже был унаследован от персидской ветви. Самое знаменитое братство в Делийском султанате основал бродячий суфий Хасан Чишти из иранского Систана. Он странствовал двадцать лет, пока не осел в Индии. Для этого ордена много сделал шейх Ганджи Шакар, от которого разошлось несколько боковых ветвей.
Вторая линия суфизма в Индии шла от иракской школы ас-Сухраварди к Газнави, Хамид ад-Дину и Закарийа. Среди множества разошедшихся от них ответвлений было много бишар – орденов, не соблюдающих шариата. Другие, наоборот, полностью отвергали сама – краеугольный камень суфизма.
Между суннитскими и шиитскими братствами в Средней Азии существовало если не содружество, то взаимное понимание и близость. При османских гонениях шиитские общины «прятались» в суннитских орденах, которые часто питали больше симпатии к своим собратьям по суфизму, чем братьям по исламу. Правда, и сами турецкие власти не отличались особой последовательностью в различении первых и вторых. Наиболее уважаемый и распространенный тарикат в Великой Порте, накшбанди, был чисто суннитским орденом. Но бекташи, один из самых официозных турецких орденов, создавший союз с янычарской гвардией, опирался на полусннитскую, полушиитскую тарику.
В шиитских странах суфизм имел важное политическое и даже государствообразующее значение. В XIV веке Сефи ад-Дин основал шиитский тарикат сафавийа, где власть традиционно передавалась по наследству. Шестой шейх этого братства Хайдар создал боевой орден «красноголовых» – кызылбаши, а последний, шах Исмаил, стал основателем династии Сефевидов.
«Высыхание» суфизма
В XVII–XVIII веках напряжение между суннизмом и суфизмом постепенно стало ослабевать. Когда-то путь суфиев начинался с личного мистического опыта тех, кто познал возможность слияния с Богом через самоустранение и любовь. Это противоречило основам ислама, считавшего, что между Творцом и творением не может быть ничего общего. Такой мистицизм никак не вписывался в ислам и преследовался как ересь.
Но после того, как аль-Газали сделал его терпимым в глазах суннитов, суфизм стал подлаживаться под традиционный суннизм, становясь все менее мистичным и все более формальным. Уже «стадии» тасаввуф сильно отличались от первоначального личного духовного прорыва к Богу, для которого требовались не стадии, а только любовь. В более поздних тарикатах путь к Богу превращался скорей в путь к шейху, через которого только и можно было достичь Бога. Религиозный накал суфизма постепенно выдыхался, уступая место догме. В суфийских братствах начали торжествовать обряды, традиция, уставы и правила, а пути достижения истины превратились в жесткие каноны. Появились многочисленные полусказочные жития святых, упрощенные катехизисы, компиляции изречений, наставлений и молитв. Внутри общин установилась сложная иерархия, родственная военной, где все починялось ритуалу и регламенту. Дух религиозной свободы улетучивался, наступала мумификация, смерть религии.
Параллельно с этим суфийские общины все глубже врастали в мир, полностью сливаясь с государством и превращаясь в военные ордена и политические партии. Больше ничто не мешало суфизму воссоединиться с суннитской верой: спорить было уже не о чем.
Место суфизма в исламе
Сторонники суфизма всегда горячо отстаивали его внутреннее единство с исламом. Они утверждали, что его сходство с другими эзотерическими течениями обманчиво, что он целиком растет из сути ислама и является для него тем же, чем душа для тела. Богословы представляли тасаввуф как необходимую составляющую мусульманской веры, ее третью часть – ихсан (наряду с иманом, внутренней верой, и исламом, ее внешним выражением). Имам Малик говорил: «Кто стал факихом и не стал суфием, тот будет грешником; а кто стал суфием и не стал факихом, будет еретиком».
Но если взглянуть на суфизм со стороны, становится заметно, что в нем намного больше общего с другими мистическими школами, чем с исламом. Мусульманская догма для суфизма только форма, в которую он вкладывает собственное, чисто эзотерическое содержание. Всего его цели, методы, понятия и устремления гораздо ближе к иноверческому мистицизму, чем к Корану и исламскому вероисповеданию, основанному пророком Мухаммедом.
Для любого эзотерика христианский, буддийский или мусульманский мистицизм – это прежде всего мистицизм, а не христианство, буддизм или ислам. Мистический настрой одинаков во всех религиях и может появляться в любой из них, сохраняя свой главный признак – полное умаление человека в Боге. Либо ты Бог, либо безбожник, третьего не дано: это взгляд именно суфиев, мистиков, а не всех мусульман. Обычный мусульманин – то же, что прихожанин христианской церкви, который живет мирской жизнью, но старается следовать заповедям Божьим, кается в своих грехах и исполняет таинства. Полного растворения в Боге от него не требуется, это прерогатива мистиков.
Какой аспект философии и веры ни возьми, суфии и другие эзотерики проявляют удивительное сходство. Даже там, где догматы ислама, христианства или буддизма радикально расходятся, мистики разных конфессий легко находят точки соприкосновения. Христианское Боговоплощение, например, в тасаввуф не имеет смысла, поскольку для суфиев человек – лишь творение, отвлекающее от Создателя. На суфийском пути нельзя приблизиться к Богу, не потеряв себя: все человеческое должно быть упразднено, растворено в Боге. Но точно так же думали и христианские мистики. Для них Боговоплощение было нужно только для того, чтобы для человека открылся путь к Богу, после чего все человеческое должно исчезнуть, растаять в Абсолюте. Исходя из противоположных предпосылок, мистики обеих вер приходили к одной и той же практике. «Духовное делание» и достижение экстаза были для них важней догматов, как бы они ни пытались убедить в обратном себя или других.
Традиционалисты всегда чувствовали отчужденность мистиков от основной доктрины и относились к ним настороженно или враждебно. Поэтому суффизм в исламе воспринимался двойственно, иногда в прямо противоположных направлениях. Сунниты упрекали суфиев за богословские нововведения, пренебрежении к религиозным правилам, симпатии к христианству и склонность к шиизму (суфии могли быть и шиитами, и суннитами, поскольку тасаввуф – это мистическая надстройка, не замечающая такие «мелочи»). Особенно ревностные консерваторы в лице салафитов прямо обвиняли суфиев в неверии и безбожии, считая, что они не имеют никакого отношения к исламу. Одного из самых авторитетных суфиев, Ибн Араби, признавали отступником от веры, а аль-Халладжа, стоявшего у истоков суффизма, казнили за богохульство.
Дух и ритуал. Консервативные улемы не зря были настроены против суфизма. Религия в обществе держится в основном на доктрине и обрядах, а
